— Позвольте, господа! — протягивал правовед, заложивший по-английски обе ладони за вырезки жилета под плечами; он вообще бил на англичанина. — Позвольте мне предложить вам вопрос: вы оба очень умно рассуждаете о способах устранения современного общественного устройства. Мне бы хотелось знать, передаёте ли вы в этом случае взгляды известной партии или вместе с тем и собственные ваши убеждения? Проще сказать, находите ли вы
— Я нахожу! — с убеждением объявил Зыков, садясь на своё место.
Рыжий оратор не отвечал прямо, но попыхтел сначала сигарой и прошёлся по кабинету.
— Вот что, — сказал он. — Если отбросить личные соображения…
— Без всяких «если», а напрямик, — перебил правовед. — Нет или да?
— Скорее «да», если всё взвесить…
— Так «да»? Теперь позвольте вам предложить другой вопрос:
— Очень просто, почему. Они — громадное большинство; мы — горсть. Интересы большинства должны быть предпочтены.
— Должны! — ядовито нападал правовед, произнося слова с гримасою лёгкого презрения и намеренно протягивая их; он полагал, что это делает его речь более величественною и авторитетною. — Почему же должны? Вы нашли это в кодексе законов?
— В кодексе! — сатирически ухмылялся рыжий. — Уж эти правоведы» Для них «сильнее кошки зверя нет».
— Если не в кодексе законов, то в предписаниях религии? — ещё завзятее настаивал правовед. — Вы человек религии или нет, позвольте вас спросить?
— Н-ну, не совсем, — ещё насмешливее улыбнулся рыжий. — Я плохо знаю догмы религии.
— А, тем лучше. В таком случае, потрудитесь мне объяснить,
— Я, батюшка, не метафизик, а человек практики; у меня один критерий: хорошо это для людей или нет; если хорошо для немногих. дурно для многих, значит, вообще не хорошо. Коротко и ясно. Какой вам ещё критерий?
— Да ведь вам-то самим хорошо или дурно? — вмешался Протасьев, всё время слушавший спор с самою язвительною улыбкою.
— Мне самому? Это не идёт к вопросу… что ж я один? Мне, положим. хорошо… да большинству какое дело до моих личных удобств?
— А вам какое дело до удобств большинства? — опять спросил Протасьев. — По-моему, из всех философов мира был только один вполне разумный и вполне откровенный, это король Людовик XV. Apr`es moi le d'eluge. Вот где вся истина без исключения и без притворства. В сущности. мы все стоим на этой истине, но только не все настолько честны, чтобы признаться в ней. Один я исповедую её открыто и не стыжусь её. Вот чем я выше всех вас, господа; вы должны отдать мне эту справедливость.
— Умолкни, киник! Умолкни, о шишовский Диоген! — хохотал Прохоров. — Ты непоколебим в принципах своего чрева, как адамантова скала. Для тебя человек и брюхо — синонимы.
— Ну нет, отчего же непременно одно брюхо? — спокойно поправлял его Протасьев. — Я ценю утехи и других органов. Nihil humani a me alienum. Ты мог убедиться вчера.
— Не напоминай, не напоминай, злодей! — хохотал Прохоров. — Ну, господа, вот я вам скажу: отроду не приходилось видеть такого распутника девяносто шестой пробы. Это Калигула, это Гелиогабал нашего времени. У меня волосы становились дыбом.
— На лысине, — хладнокровно вставил Протасьев.
— Даже и на лысине. Вы знаете этих приезжих венгерок? Мы с ними вчера катались, с Терезой там, с Эммою, ещё какая-то. Ну, я вам скажу, смешил же он меня. Никогда я не предполагал, чтобы в этой величественной помещичьей фигуре сидело столько затей. Я у него просто как робкий ученик у великого мастера поучался. Рукоположение от него получал.
— Аксиос! Вполне аксиос! Скоро превзойдёшь наставника, Цицеро града Крутогорска! — сказал Протасьев.
— Да перестаньте, господа! Ну вас со всеми вашими Терезами! — останавливал их один из внимательных слушателей спора. — Тут люди о деле говорят, а они с девками лезут! Вы что-то начали, Багреев?
— Постойте, господа, на минуту! — спохватился Прохоров. — Мы заболтались и забыли о деле. Человек! Распорядитесь насчёт закуски. Мой ужин поздно, господа, вы знаете… а на покойный желудок как-то лучше спорится. In vino veritas… Ах да, надо вас угостить удивительною водкой и ещё более удивительным сигом, которые только что получил от Елисеева.