После смерти Рыжика собака особенно обнаглела. Всякий раз, как только раздавалось переливчатое урканье, с каким Чернушка обхватывала когтистыми «ручонками» пипетку, раздраженная лайка с тупым диким упрямством увивалась поблизости. День и ночь дежурила она у палатки, намереваясь сцапать белочку, которая ничего плохого ей не сделала. Ведь Чернушка спала в меховой рукавице, словно оцепеневший от зимних морозов хомячок. Она вылезала из мягкой теплой колыбельки только по неотложным надобностям да попить сладкого молока.
Однажды свирепая Найда воровато прошмыгнула в палатку, чтобы навеки «успокоить» пискливую крошку, которая почему-то слишком раскапризничалась. Павел вовремя подоспел на помощь, отхлестал незваную «няньку». Лайка с визгом удрала в тайгу и несколько дней не показывалась. Мы слышали только, как выла она с каким-то печальным надрывом. Всем было ясно: лайка обиделась на людей, оскорбилась за то, что ее променяли на какую-то никудышную зверюшку.
В конце концов Найде наскучило одиночество, надоело жить в комариной глуши без теплых пшеничных лепешек, без таежной охоты. Она вернулась в лагерь присмиревшая, грустная, избегала смотреть в глаза сердитому хозяину, который избил ее.
— Да пойми же ты, дуреха непутевая! Нельзя Чернушку трогать! Она ведь маленькая, глупенькая, а ты большая, — ласково, будто человеку, внушал ей Павел.
Собака виновато помахивала кольцом хвоста, понуро прятала головку между лапами, скулила, точно жаловалась: «Кто же для вас нужнее — этот писклявый звереныш, которым вы забавляетесь, как дорогой игрушкой, или я, выслеживающая вам боровую дичь, охраняющая ночью лошадей от волков и медведей?»
— Будь умницей! — поглаживал Павел приунывшую Найду. — Ведь ты же хорошая, понятливая! Кормилица ты наша добрая, помощница незаменимая! А Чернушку трогать нельзя! Это тебе не дикая белка.
Да, действительно, лайка сделалась верной, незаменимой помощницей. Без этой страстной, неугомонной труженицы мы не видели бы свежего мяса.
А меж тем обстановка на нашем продовольственном складе сложилась не очень-то утешительная. Сахар в первом же походе подмок в речке, и хотя мы успели сварить его, все же очень много растаяло, утекло.
Ржаные сухари превратились по прихоти шаловливой Дуньки, осмелившейся полакомиться осиным гнездом, в жалкие крошки, куда набился лесной мусор и песок. Сливочное масло, как мы ни старались уберечь от жаркого солнца, частично расползлось, частично прогоркло, позеленело. Правда, мы перетопили его, но не избавились от затхлого привкуса.
Вот почему, отправляясь в маршруты, полевики всегда брали с собой оружие — кто охотничий топорик, кто старенькую двустволку. Мы набивали походные рюкзаки не только металлометрическими пробами. Попутно с работой старались подстрелить зазевавшуюся боровую дичинку, но выборочно — лишь самцов. Искать зажиревших таежных петухов — тетеревов, глухарей, рябчиков помогала нам Найда.
Волынов сильно натер ногу и потому вынужден был остаться в лагере. Я предложил идти в маршрут Павлу. Он охотно согласился.
Несмотря на то, что Найда еще не помирилась со своим хозяином, не простила ему сердитой трепки из-за бельчонка, она все-таки азартно взвизгнула, увидев, как Павел собирается в тайгу.
— Саша, не бросай Чернушку без пригляда, — сказал конюх на прощание. — Не дай бог, Найда сбежит с охоты.
— А что я поделаю? — пожал плечами Волынов.
— Карауль повнимательней, вот что. Да ухаживай заботливей. Как только писк услышишь, пои молоком тепленьким. И проверяй почаще, чтоб не вылезала из рукавицы. Звери, они тоже доброе отношение понимают.
В лагерь мы вернулись поздно с тяжеленными рюкзаками, наполненными металлометрическими пробами, кроме того, мы принесли несколько глухарей и тетеревов.
Услышав о богатых охотничьих трофеях, Курдюков вылез из-под полога. Он весьма обожал боровую дичь и ласково величал ее «курками».
Прораб-геолог любовно погладил каждую птицу, по-хозяйски прощупал их, приподнял за ноги, чтобы определить вес. А когда мы попросили его ощипывать перья, он грустно вздохнул, вежливо извинился, заявив, что, к сожалению, не может нам помочь — уйма неотложных дел, — и снова залез под полог.
— Всегда ему некогда! Вечно занят! — выругался Рыжов. — Академика из себя корчит!
— Ну хватит воркотню разводить! — поморщился Павел. — Страсть не люблю, когда ругаются! Да, забыл спросить, сколько пипеток молока выпила сегодня Чернушка? — обратился он к Волынову.
— Ни одной! — хмуро ответил Сашка.
— Что с нею?
— Кажется, заболела.
— Почему же молчал до сих пор?
— А чем ты поможешь? У нее начались такие же приступы, как у Рыжика. — Сашка отвернулся, видимо, боялся, что конюх опять начнет его упрекать за бессмысленное убийство кормящей белки.
Павел шмыгнул в палатку, поднес к костру Чернушку, развел теплого молока и стал поить ее. Малышка не обхватила с проворной радостью своими шустрыми «ручонками» желанную пипетку, не заворковала. Глаза ее припухли, слиплись так, что почти не раскрывались, а по телу прокатывалась мелкая дрожь.
