Жизнь показала, что, если и был кто в Казаче-Малеванном простодушный, так это Марина, коррэспондэнтка.
На крылечке бывшего клуба, заколоченного за ненадобностью, третий час я общалась с очередью желающих задать вопрос Президенту. Мне особенно приглянулась одна хуторянка, вежливая, приветливая, в меру щекастая, в меру румяная — телегеничная.
— Меня тоже, — говорит, — очень интересует проблема газоснабжения поселений.
Прослежу, чтобы встала рядом, ей и дам микрофон решила я.
Мы с ребятами остановились в халабуде районной гостиницы недалеко от Казаче-Малеванного — рыженький скрип кроватей с колючими детскими одеялками, да кому нужны одеяла, когда на улице жаркий ноябрь.
Вечером я устроила алаверды нашей Галюсе — в гостиничной забегаловке накрыла ей стол с жирной местной солянкой. Когда мы остались одни, Галюся мучительно призадумалась, как будто решая, говорить мне что-то или лучше не стоит. Решилась.
— Эта твоя, щокатая — нэ тутошняя. Шо-то вона мухлюэ.
— В смысле?
— Ты по-русски разумеешь, чи ни? Нэ бачила я ее на хуторе ныколы. Вона спецом тебя с понталыку сбивает. Вона губернатора будет хвалить. Вона с ним вась-вась. Задание у ней такое.
— Ты что! Если кто-то в эфире начнет хвалить губернатора, меня уволят!
— А ей шо? У ней задание.
— Но она единственная, кто по-русски говорит!
— Тю? А мы на яким с тобий учора балакали?
— Мы с тобой, Галюся, балакали на балачке. А вопросы президенту России надо задавать на русском.
— Тю. Так, а я усю жисть думала, шо энто и е русский. Ладно, — задумалась Галюся. — В Журавской одна деука е. Творчэский работник. Интэллигэнтна, шо твоя бугалтэрия!
— Тащи ее! — я разлила нам по стаканам еще перцовки.
Время за полночь. Я тихонько затягиваю душераздирающую песню, которую мама пела нам в детстве как колыбельную — о том, как казак зарубил топором свою жинку:
— Провожала матыыыы… сына у солдаты…
— Провожаааааала маты, сына у солдаты, молоду нивистку — в поле жито жаты! — с ходу подхватывает Галюся молодыми казачьими переливами, вольными и глубокими, как степная Кубань.
А наутро мы проснулись в другом краю.
Засветло, продирая глаза, мы грелись гостиничным завтраком — вчерашней вечерней солянкой и зеленым квашеным яблоком из подернутого плесневелой пленкой баллона. Удивлялись, чего это вдруг непривычно зябко с утра.
— А ну, открой окошко, что там на улице? — попросила я Гагра.
Гагр отодвинул засаленную занавеску. За окном ничего не было. То есть в прямом смысле слова — ничего. Ни предрассветных сумерек, ни ночной синевы. Ничего.
Гагр потянулся открыть окно и открыть его не смог.
— Та шо ты его пихаешь, там замело так, шо до березеня теперича не видкроэшь! — пожалел нас казак за соседним столом, собирая с усов капусту.
Случилось то, чему по теории вероятности отводился один шанс на миллион корреспондентских жизней — в пять утра, аккурат перед первым в истории телемостом с Президентом, на Кубань свалился самый большой снегопад за всю историю метеорологических наблюдений.
Край, как пухлявый южный медведь, провалился в берлогу и замер там до весны. Свежеубранная бахча с забытыми кавунами, кудрявое поле люцерны, лиманы с вихрами густых камышей, саманные мазанки строгих станичников — с их игрушечными огородами, самодельными клумбами в старой шине грузовика перед каждой околицей, километры безглавых подсолнухов, аккуратные кладбища, белым крашенные первогодные яблоньки, вся пахучая южная степь, размежеванная на пшеницу, ячмень, кукурузу и синенькие, на квадраты рисовых чеков и сахарных бураков, теплый хлев и ухоженный баз бабы Павли — все легло обездвиженной белой поляной.
Посреди которой нам предстояло провести первый в истории телемост с Президентом России.
В «Города» я позвонила сама.
— Хлопчики, выручайте. В крае ЧС. Электричества нет, снег убрать нечем, нас пока еще не откопали в гостинице, на площадке, куда собираем народ, полтора метра снега, а у нас здесь никого. Кроме краевого начальства, которое делает все, чтобы телемоста не случилось. Единственная тарелка — в краевой телекомпании, я позвонила председателю, а он мне сказал: «Я же тебе предупреждал, что с фамилией Симоньян ты на Кубани работать не сможешь».
— Вот видишь, — ехидничают «Города», — теперь мы тебе пригодились!
— Пригодились, пригодились, очень пригодились! Пришлите кого-то вменяемого. Только это… прошу… специфику не забывайте. Тут у нас край особой судьбы.
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, это наша Сицилия, это наш Техас! Со всеми вытекающими деликатностями. Пришлите кого-то стандартного и традиционного! Хватит с них меня.
Следующим утром мы подъедали все ту же солянку, когда отворилась дверь и в прокуренный зал гостиничной забегаловки, пропахший вяленым судаком и чужим перегаром, вошел знаменитый продюсер Миша. Стильный москвич в шарфе Etro, оранжевых варежках и мокасинах. Под мышкой Миша держал газету «Кубанские новости» с купленной у казаков вареной кровяночкой.
Я поперхнулась маринованным патиссоном. Не могла поверить своим глазам.
