– В Воронеже. И первое дело, и дело о переследствии. Все аккуратно сохраняется.
– А возможен ли доступ к нему?
– Не знаю. Наверное, нет. Но я в пятьдесят пятом году наше дело видел. Все сохранилось: фотографии, протоколы…
– А как тебе это удалось?
– Мой сосед по квартире Иван Степанович – ты ж его помнишь, он жил в нашей квартире, в третьей комнате, пока его не отселили от нас, – работал тогда в комиссии по пересмотру старых дел, еще тридцать седьмого года и так далее. Интересно было посмотреть эти старые дела. Иван Степанович по-соседски мне это и устроил. Я смотрел, читал и наше дело… Показания нашел… Борька первым начал было раскалываться, потом пошел на попятную…
– Но позволь… На последнем совещании так и было договорено, что и я, и Борис, и Юрка Киселев – все мы скажем сразу, что КПМ была, и что было в ней всего четыре человека да группа Хлыстова. И больше ни слова. Он так и поступил. И я, и Кисель.
– Не знаю… не помню… Там были еще показания Володьки Радкевича о том, как ты в портрет Сталина из нагана…
– Скажи, а можно было изъять, вырвать часть листов?
Здесь Чижов вздрогнул и потемнел лицом. Поспешно, испуганно заговорил:
– Нет! Куда там! Такой надзор!…
Но – увы! – я все прекрасно понял.
Человек неглупый и образованный, Чижов боялся Истории, он понимал: ведь потомки прочтут, на папках было написано: «Хранить вечно». Я уверен, он сам тогда изъял и уничтожил свои самые пакостные показания. Но он просчитался: опытный исследователь-историк все равно эти следы найдет, восстановит по показаниям других членов КПМ, по протоколам очных ставок в других томах дела.
А теперь предоставим слово Борису Батуеву. Вот как описывает свою первую очную ставку с А. Чижовым в своем дневнике. (Борис, всю жизнь готовясь написать документальную книгу о КПМ, делал предварительные наброски, где писал порою о себе в третьем лице.)
"В дверь кабинета постучали.
– Войдите!
Сопровождаемый надзирателем, грузным и глупым старшиной Пилявским в комнату входит Чижов. Он стал еще бледнее, и до этого острый большой нос, еще больше заострился, а лысая голова делала его похожим на сову.
«Расскажите, Чижов, где и когда Батуев говорил то, о чем вы показывали следствию?»
Чижов испуганно вздрогнул, потом, пересилив себя, улыбнулся какой-то скверной, подлой улыбкой и хихикнул:
«Ну что там, ты ведь помнишь, Борис, говорил мне о бюрократизме в партийных органах и что колхозники задавлены налогами, и что ты слушал с Киселевым „Голос Америки“?»
Глаза Бориса блестели гневом и, как бы желая остановить потекший вдруг поток лжи, он махнул в сторону Чижова несколько раз рукой.
«Последнее – неправда. Врешь ты, Чижов, что я тебе рассказывал содержание этой передачи».
«Прекратить разговоры», – оборвал следователь. – И – увести Чижова. Ну, – начал он, – теперь ты признаешь?!"
«Нет, последнее не признаю…»
А вот еще более интересный документ, следующий в тетради Б. Батуева непосредственно после приведенного выше описания очной ставки с А Чижовым. Он называется «Судьба предателя». Эпиграфы помещены выше заголовка. Цитирую:
"Как у Л. Толстого к Анне Карениной. «Мне отмщенье, и аз воздам»
А может быть и не так?!
Рос сентиментальным, глуповато-восторженным. Природа должна была дать ему то, чего не хватало его предкам, – лирики сентимент 1. Отец его делал революцию сначала сознательно, затем оброс мхом непротивления и хуже – перестал сознавать то, что делал. Сменял клинок честного воина на пистолет карателя…
Так в оригинале.
Сын рос в среде раздвоенности и двуличия. Это сделало из него революционера фразы и предателя по натуре. Это не могло пройти бесследно. Судьба. Случайно А. стал на путь революционера, но не по убеждению, а в силу сложившихся обстоятельств и скорее в силу дружественных связей. Роковой 49-й. Удар для его отца, это кровь за кровь. Символично. Сын попал в категорию людей, которых его отец арестовывал. У отца в душе раздвоенность, смятение. Он знал, чем это грозит единственному сыну. И, не смея оторваться от этой среды, он откидывал то новое, что ему открылось, сбивал и сына с правильного пути – сделав его в конце концов предателем.
Сына одолели страх, раздвоенность и привязанность к той среде, в которой он вырос, – он понял, что здесь спасение, хотя бы частичное – предательство своих товарищей. И он встал на путь циничного и подлого предательства, выдавая его за чистосердечность и раскаяние. Случай на очной ставке – шедевр, недосягаемый по наглости и чудовищности. Сыну простили его товарищи и даровали жизнь 1, но для себя он не обрел спокойствия – ни раскаянием полным письмом, ни попыткой представить отца своего человеком, вставшим на путь сопротивления темным силам МГБ.
Эта глава написана со слов Бориса Батуева. Рассказывал Борис о подробностях своего ареста нечасто и только абсолютно близким друзьям: Ю. Киселеву, мне, В. Рудницкому, В. Радкевичу, Н. Стародубцеву.
Сначала несколько слов о месте действия, знакомом и дорогом для меня с раннего детства.
