– У меня может меняться настроение, но не мировоззрение. Я верил и верю в партию. И даже твоя душещипательная демагогия не может поколебать меня. В общем, хватит дискутировать. Договорились, что называется, до ручки.
В зеленоглазом ящике захрипело, зашипело, и опять на смену патефонной пластинке с вальсом Штрауса пришел диктор с патетическим голосом. Еле сдерживая ликование, он вещал:
– Граждане! Министерство внутренних дел Венгерской Народной Республики, исполненное веры в чистые, благие порывы нашей чудесной молодежи, отменяет свой запрет на студенческую демонстрацию и призывает всех жителей Будапешта не чинить никаких препятствий демонстрантам и соблюдать должный порядок.
Во время правительственного сообщения все, кто были в квартире Хорватов, вышли в «Колизей». Шандор, Катица, Жужанна слушали молча. Дьюла и Киш – с нескрываемым злорадством. Арпад – с болью и гневом.
Когда умолк диктор, Арпад подскочил к радиоприемнику, бешено забарабанил кулаками по его зеркальной сияющей поверхности.
– Глупость! Преступная глупость! – Он круто повернулся к Жужанне. – Видишь, даже теперь не сдаюсь. И в худший час не сдамся.
Дьюла переглянулся с Кишем, и спокойно заметил:
– Да, вашему упорству, доктор, может позавидовать его превосходительство… осел.
– Вот именно! – закивал радиотехник и осклабился.
Арпад глубоко надвинул шляпу, пошел к двери. Только одну Жужанну удостоил кивком головы:
– До свидания, Жужа! Ты еще не раз вспомнишь сегодняшний день. Выздоравливай!
– А как же! Непременно, – подхватил Киш.
Глаза Жужанны закрыты. Руки опущены.
Ласло Киш захлопнул за Арпадом дверь, засмеялся:
– Видали?! Слыхали?!
Дьюла подошел к сестре, бесцеремонно, жестом грубого врача оттянул ее веки, раскрыл глаза.
– Ну, больная, почему молчите? На что жалуетесь?
Жужанна оттолкнула брата, ушла к себе.
– Вот оно какое, твое счастье, доченька! – вздохнула Каталин. – А разве я не предупреждала?
– Помолчала бы! – рассердился Шандор. – Катица, хоть ты имей совесть! Раньше соловьем разливалась, сегодня каркаешь.
– И тогда правильно делала, и сегодня. Мать я своим детям, а не мачеха. Добра я им желаю, правду говорю.
Дети! И хорошо, и трудно с вами. Вы чуждаетесь правдивых и суровых родителей и доверчиво летите навстречу тем, кто любит вас безоговорочно, со всеми слабостями, кто прощает все ваши грехи, а заблуждения превращает в достоинства, кто видит вас прекрасными, когда вы далеки от этого, кто чувствует и видит в ваших делах бесконечность своей жизни. Как много в вас вкладывается, какими великими полномочиями вы наделены!
Вбежали Мартон и Юлия. Оба сияющие, горячие, как сегодняшний октябрьский день, обманчиво похожий на весну. Рука в руке. Губы алые, сочные, распухшие, нацелованные. Глаза… нет, это не просто глаза. Распахнутые окна в мир, где властвуют только радость, счастье, согласие, хорошие люди, хорошие мысли, хорошие песни, хорошая любовь.
Прежде всего Мартон и Юлия любили, упивались любовью, а потом и все остальное.
Волосы Юлии перевязаны красно-зелено-белым шерстяным шарфом. На ней серые фланелевые брюки, прозрачная нейлоновая кофточка, похожая на мужскую рубашку, и белые замшевые туфли на низком каблуке и толстой мягкой подошве.
Мартон одет и обут кое-как, вихраст, но рядом с Юлией и он кажется необыкновенно нарядным.
– Слыхали?! – Мартон кивнул на радиоприемник, засмеялся. – Наша взяла!
– Рано радуетесь. Победу будем праздновать, когда все наши требования будут выполнены правительством.
– Не услышите. – Киш покачал своей аккуратной маленькой головой. – Герэ не захочет подрубать сук, на котором так удобно устроился.
– Тогда мы подрубим. Ответ из академии есть? – спросил Дьюла у брата.
– «Всякому овощу свое время», – паролем ответил Мартон.
– Трудовые резервы как настроены?
– Обеспечена единодушная поддержка.
– Особенно со стороны девушек, – добавила Юлия. – Все выйдут на демонстрацию.
– И у всех будут такие кокарды, – Мартон тронул трехцветный бантик на груди Юлии. – Профессор, мы можем опоздать на демонстрацию.
– Идите. Возглавь, Марци!
– Возглавить?.. Это не мой профиль. Командовать мне позволяет только один человек. – Мартон обнял Юлию. Она смущенно отстранилась. – И то, видишь, не всегда, по настроению. – Увидев сестру, вышедшую из своей комнаты, бросился к ней. – Пойдем с нами, Жужа?
Долго она не отвечала на такой простой, ясный вопрос. И ответила неопределенно:
– Не знаю. Это, наверно, нехорошо…
– Хорошо! Все хорошо, что ты делаешь. Пойдем!
Дьюла достал из книжного шкафа давно припасенный трехцветный флаг, вручил его брату.
– Пронеси, Марци! С честью. Достойно!
– Это я могу. Баркарола!
Побежал к двери, размахивая флагом. За ним, увлекая Жужанну, понеслась и Юлия.
– Сумасшедшие, – сказала Каталин.
Шандор бачи посмотрел вслед детям и вздохнул.
– Поднеси палец к глазам – весь мир перечеркнешь.
Дьюла не закрыл за молодежью дверь. Наоборот, шире распахнул ее, сказал отцу:
– Ну а ты, папа? Почему остановился на перекрестке? Иди на улицу, стань рядом с сыном и дочерью. Иди! Коммунист должен быть всегда впереди.
