Дальше фронта не пошлют, ниже рядового не разжалуют.
Терять нечего…
…Доехали на удивление быстро.
Дороги внутри Вольницы плотно контролировались казачьими патрулями. Почти любая господствующая высотка венчалась двумя флагами: российским триколором и черно-желтым стягом Вольной казачьей республики Кубань.
Это было бы, может, и смешно, если бы под флагами не угадывались бетонные кубы укреплений.
Из серии «наша мирная сенокосилка».
Дядя Миша, кстати, мою догадку подтвердил, пояснив при этом, что народ здесь подобрался хоть и не чисто казачий, с бору по сосенке, – но драчливый, спуску никому не дающий, правда, не шибко грамотный.
Кубанцы, десантура из Сто шестой, хохлы, с наркобаронами да с УНСОвцами не ужившиеся, горожане окрестные.
Даже чеченский тейп имелся, что-то с кем-то не поделивший в своей голодной, но гордой Ичкерии и пришедший оттого проситься на исконные казачьи земли.
Приняли, кстати, – отчего ж не принять-то.
Народ, пусть дюже гордый, да работящий, в горах недальних опять-таки незаменимый.
…Так, незаметно, за разговорами, добрались и до самого Тихорецка. Городок был зеленым, окрестности – богатыми, общее впечатление – благостным.
Вожак переоделся в свой пижонистый черный мундир с серебряной оторочкой и летящим знаком крыла на левом рукаве и в петлицах и отправился к местному казачьему начальству – не иначе как с докладом.
Вместе с ним ушли дядя Миша и шахтерские послы: у них тоже были какие-то свои дела в резиденции местного Верховного.
Отряд же, разбивший лагерь у окраины «столицы», – просто тупо блаженствовал.
Тишина.
Покой.
Само собой, местная горилка.
Даже не обсуждается, она везде замечательная, ага.
А уж на Кубани…
…Ну, и что самое главное, – туземное население.
В первую очередь, его лучшая половина, разумеется.
Тихорецкие девки, ядреные и грудастые, с длинными, по попы, косами были хороши просто до неприличия.
Даже я на пару минут пожалел, что не совсем свободен, потом взглянул на Красотулю, сравнил и еще раз убедился в полной адекватности своего выбора.
Она была не просто лучше, она отличалась от местных красоток, как породистая арабская лошадка от массивных деревенских тяжеловозов.
Впрочем, на вкус, как говорится, и цвет…
Единственным локальным несчастьем был подхваченный Веточкой, обожравшимся с непривычки местной зеленой антоновкой, жестокий, я бы даже сказал, какой-то реактивный понос.
Впрочем, девки моего командира разведчиков, по вполне понятной причине, не интересовали, а сторонников однополой любви в Тихорецке не было, что называется, по определению.
Так что эту его просрачку даже несчастьем назвать трудно.
Так, глупость…
…Мы отъедались и зализывали раны.
Красотуля же, помимо всего прочего, училась у местных красоток лузгать семечки и смотреть томным взглядом.
Соплячка и есть соплячка.
Придется отучать.
Потом.
Когда руки дойдут.
Надеюсь, разумеется.
Ага.
К тому же все в отряде, включая и нас самих, кажется, окончательно уверовали в серьезность наших отношений и бдительно следили за их развитием.
Девочка, что называется, «пришлась ко двору».
Бывшая шлюха и стукачка, нынешняя полицейская шкура с явным фашиствующим уклоном.
И тем не менее, тем не менее…
Если браки заключаются на небесах, то заведующий тамошним загсом – конченый придурок.
Но приходится терпеть.
И не роптать.
От меня, впрочем, тоже, справедливости ради сказать, – не цветами пахло…
Я, врать не буду, чувствовал себя полным, но оттого не менее счастливым идиотом. Как в дурном романе конца позапрошлого века: еду к отцу за благословением.
Дурдом какой-то…
…В один из ленивых осенних вечеров, наполненных тем понятным только солдату блаженным бездельем, когда начальство что-то решает, работы нет, ужин сытен и точно знаешь, что сегодня ночью не предвидится ни боевых, ни учебных, к нашему костерку пожаловали гости.
Чечены.
И я их, к сожалению, знал…
…Мы тогда брали караван.
Очень важный, по крайней мере, так нам сказали в штабе.
Оружие.
То самое оружие, из которого нас потом будут убивать.
Мы ненавидели такие караваны.
И вложили в короткий яростный бой всю свою ненасытную ненависть к тем, кто пытался нас, таких молодых, здоровых и веселых, убить, – и всю свою солдатскую злобу на три бессонные холодные ночи в чужих горах, когда мы даже не рисковали разжечь костерок, чтобы разогреть тухловатую пайковую кашу с тушенкой.
Пленных не брали.
Мы их вообще старались никогда не брать – лишний повод для «обменных похищений».
А труп – он и есть труп.
Его не обменяешь.
Так честнее.
Только вот караван оказался – не с оружием.
Медикаменты.
Мука.
Рис.
Пару мешков с анашой.
Так, мелочевка.
Я, помню, выматерил в рацию отцов-командиров и вызвал вертушки, чтобы нас забирали из этого дурдома.
Нефига спецназ в горах без толку мариновать.
Отцы-командиры, разозленные проваленной операцией и моими матюками, ехидно предложили подождать: в предгорьях якобы испортилась погода.
Может лечь плотный туман.
Я еще раз подробно объяснил этим мудакам из штаба армии, что они из себя представляют и кому я буду жаловаться.
