— Расскажите об этом подробнее, мадам, прошу вас.
У него возникло ощущение, что каждое слово придется вытягивать из Патрисии Морваль клещами.
— Жером редко появлялся здесь на неделе. У него была квартира рядом с медицинским кабинетом в Шестнадцатом округе. На бульваре Сюше.
Инспектор записал адрес квартиры, отметив про себя, что это в двух шагах от музея Мармоттан. Наверняка не случайное совпадение.
— Значит, ваш муж часто не ночевал дома?
После долгого молчания она выдавила из себя:
— Да.
И принялась перебирать своими тонкими пальцами букет свежих цветов в расписанной японскими мотивами вазе. А Лоренсу Серенаку в голову пришла неожиданная мысль: эти цветы обречены на увядание. Скоро стены этой гостиной увидят их смерть. И гармония красок сгинет, припорошенная пылью времени.
— Детей у вас нет?
— Нет.
Теперь немного помолчал он.
— А у вашего мужа? Я имею в виду, от других женщин?
— Нет. — Патрисию Морваль выдал голос, резко понизившийся на целую октаву.
Серенак не спешил. Он достал из кармана открытку с «Кувшинками», найденную в кармане Жерома Морваля, и протянул ее вдове. Патрисия прочитала пять отпечатанных на машинке слов: «ОДИННАДЦАТЬ ЛЕТ. С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ».
— Мы нашли эту карточку в кармане вашего мужа, — уточнил инспектор. — У вас есть родственники? Друзья, имеющие детей? Для кого из них ваш муж мог приобрести эту открытку?
— Нет. Никто не приходит на ум. Правда, никто.
Инспектор дал ей еще немного подумать и лишь затем спросил:
— А откуда эта цитата?
Она перевела взгляд на открытку и прочитала странные слова: «Преступно мечтать, ждет виновного кара».
— Понятия не имею. Мне очень жаль, инспектор, но…
Она казалась искренне огорченной, что не в силах ему помочь. Лоренс положил открытку на стол.
— Это фотокопия, так что я оставлю ее вам. Оригинал пока побудет у нас. А вы все-таки подумайте. Если вдруг что-то вспомните…
Патрисия Морваль почти прекратила свои судорожные метания по комнате. Как муха, до которой наконец дошло, что ей ни за что не выбраться из перевернутого вверх дном стакана.
— У вашего мужа случались неприятности? — задал Серенак очередной вопрос. — Я имею в виду в профессиональной сфере? Ну, я не знаю, какая-нибудь неудачно проведенная операция? Недовольный пациент? На него не подавали жалоб?
Муха вдруг оживилась.
— Конечно нет! — с неожиданной злостью отозвалась она. — Никогда! На что вы намекаете?
— Нет-нет, я ни на что не намекаю, уверяю вас, — замахал руками инспектор.
Он перевел взгляд на картины на стенах.
— У вашего мужа определенно был художественный вкус. Как вы полагаете, он мог быть вовлечен в какие-либо… э-э… махинации, возможно, помимо собственной воли?
— Что вы хотите сказать?
Голос вдовы снова поднялся в верхний регистр, резанув инспектора по ушам. «Классика жанра, — подумал он. — Патрисия Морваль не желает признавать, что ее мужа убили. Допустить, что он пал жертвой убийцы, для нее означает согласиться, что кто-то ненавидел его так сильно, что пошел на преступление. Следовательно, его было за что ненавидеть?» Серенак не собирался расстраивать вдову, но считал необходимым осветить темные стороны жизни убитого.
— Я ничего не хочу сказать, — ответил он. — Я просто пытаюсь найти след, мадам Морваль. Мне говорили, что у него была… э-э… своего рода навязчивая идея. Приобрести полотно Моне. Это так?
— Да, вы правы, инспектор. Он мечтал купить Моне. Жером пользовался репутацией одного из лучших экспертов по творчеству Моне. И мечтал приобрести его картину. Не забывайте, он работал как одержимый. Его высоко ценили. И коллеги, и пациенты. Разве он не заслуживал того, чтобы его мечта осуществилась? Кроме того, он не просто жаждал заполучить Моне. Он мечтал о «Кувшинках». Не знаю, способны ли вы это понять, но Жером хотел стать обладателем картины, написанной здесь, в Живерни. В его родной деревне.
Слушая тираду вдовы, Серенак напряженно размышлял.
— Простите, мадам Морваль, что надоедаю вам вопросами. Но ведь у нас с вами одна цель — найти убийцу вашего мужа. Поэтому я вынужден задавать вам все эти вопросы, в том числе и самого личного свойства.
Патрисия Морваль замерла, нечаянно повторив позу ню на картине Габара, висевшей на противоположной стене.
— Ваш муж не всегда был вам… э-э… верен. Как вы думаете…
Серенак почувствовал, как напряглась Патрисия. Она не заплакала, но лишь потому, что в ее душе поднялась буря возмущения.
