Из парикмахерской Лиля вернулась через час и благодарно умилилась, когда увидела, что все было приготовлено для выезда. Подошла к Струмилину, обняла его и поцеловала.
— Какой ты у меня умница!.. И как ты угадал, что я хотела надеть именно это платье и эти туфли?
— Телепатия! — отшутился Струмилин и поцеловал Лилю в щеку. — О таких, как я, в народе говорят: «Ты только свистнешь — а он уже смыслит».
…Ровно в семь часов к подъезду подкатил черный лимузин. Первым его заметил Струмилин. Лиля была уже одета. Она накинула на плечи шарф, тканный золотой нитью, подарок дедушке от индийских хирургов. Струмилин, не отрываясь, смотрел на Лилю.
— Красивая!.. Аж дух захватывает. Даже немножко страшно. Не верится, что ты моя жена, — он улыбнулся: — Ну, час добрый, милая. После защиты будет обязательно банкет. Будь весела на нем.
Лиля подошла к Струмилину и долго смотрела ему в глаза:
— Ты разрешаешь мне остаться на банкет?
— Не разрешаю, а приказываю! — Струмилин ласково потрепал по щеке Лилю.
— Знай, что первый тост, кто бы его ни произнес и за что бы он ни был провозглашен, я мысленно подниму за тебя. — Лиля поцеловала Струмилина в седеющий висок.
— Ступай, тебя ждут. Я посмотрю в окно, как ты сядешь в машину. Помаши мне рукой.
Лиля хотела сказать мужу что-то особенное, благодарное, но вдруг почувствовала, что за внешним его спокойствием таилась скрытая сдержанная тревога. И испугалась этого чувства.
Лиля ушла. Струмилин подошел к окну. Он видел, как дверца машины широко распахнулась и из нее показалась белая, выхоленная рука. Лица человека, открывшего дверцу, он не видел. Лиля подняла голову, улыбнулась и помахала Струмилину рукой.
«Нелегко иметь молодую красивую жену, когда сам болен и беден», — подумал Струмилин, взглядом провожая машину, увозившую Лилю.
Струмилин закурил.
В этот вечер он почувствовал себя лучше, а поэтому решил преподнести Лиле маленький сюрприз. Достал из-под гардероба мастику, надел рабочие шаровары и принялся покрывать плитки старинного паркета тонким слоем мастики.
Таня сидела на диване и складывала из кубиков домик.
Рубашка на спине Струмилина взмокла. По вискам катился пот. Не разгибая спины, Струмилин около часа ползал на коленях по полу. Потом, усталый, он сел на диван и свесил измазанные желтой мастикой руки:
— Давай, доченька, отдохнем. Подсохнет пол, и пойдем дальше.
— Куда пойдем — на улицу? — оживилась Таня.
— Нет, не на улицу. Будем натирать пол. К приезду мамы Лили он у нас заблестит как зеркало. А сейчас пойдем, дочурка, вымоем руки, тебе уже пора спать.
…Никогда Струмилин так не уставал, как в этот вечер. Так, по крайней мере, ему показалось.
В одиннадцатом часу он закончил уборку и, довольный, присел на диван, на котором, свернувшись калачиком, спала Таня. Потом выключил большой свет, включил настольную лампу, открыл окно и, прислушиваясь к каждому шороху в переулке, сел за письменный стол: ждал, когда приедет Лиля.
В комнате стоял зеленоватый полумрак. Таня мерно посапывала. На туалетном столике Лили тикали часы.
«Как она будет рада!» — подумал Струмилин, глядя на пол, который еще ни разу не натирался с тех пор как пришла в его дом Лиля.
Закрыв глаза, Струмилин откинулся на спинку кресла. «Не сойду с этого места до тех пор, пока она не переступит порога комнаты».
За всю историю института такого позорного провала защиты диссертации не было. Не помнили такого конфуза даже самые старейшие и многоопытные члены ученого совета. А ведь с каким блеском шла защита! С какой убежденностью и тактом, с каким внушительным и благородным достоинством диссертант доложил ученому совету свои основные тезисы! Выступали официальные оппоненты — давали высокую оценку исследованию, характеризовали диссертацию как глубокий и ценный вклад в литературоведение. Были зачитаны неофициальные отзывы известных в стране докторов и профессоров. Те тоже, словно сговорившись, утверждали, что исследование диссертанта является ценнейшей работой, рекомендовали немедленно издать ее отдельной монографией в качестве пособия для студентов высших учебных заведений и преподавателей средних школ.
Зал был до отказа заполнен.
