Звал царь Алексей на Москву всех четырех патриархов — Константинопольского, Александрийского, Антиохийского да Иерусалимского, звал, чтобы они Никона неистового с патриаршества убрали да небесными своими заслугами оградили бы его, царя, от Никоновых проклятий. Патриарх Никон-то!
Однако вместо четырех великих столпов и утверждений церкви восточной православной в Москву жаловало только два — патриарх Александрийский кир Паисий, Судия Вселенной, да старый московский знакомец, патриарх Антиохийский Макарий.
Оба они ехали в секретном порядке: турецкий султан косо смотрел на такие поездки своих подданных в Московскую землю, где они звали московского царя освободить Константинополь от турок да получали щедрую милостыню. Султан поэтому не разрешил ехать в Москву патриарху Константинопольскому, а ехать тайно тот побоялся: султан мог лишить его патриаршества! Иерусалимский же патриарх Нектарий поехал было в Молдавию, оттуда пытался через Украину тайно пробраться в Москву, что не удалось. От него в Москву прибыл монах-дьякон Мелетий, грек родом, с жалобой: патриарх и сопровождающие его были ограблены при проезде украинскими казаками, и грек Мелетий просил у царя управы против грабителей.
Два других патриарха, Паисий да Макарий, ехали в дальний объезд — Черным морем до Грузии, через Тифлис и Шемаху, оттуда на Волгу, а навстречу им были посланы в 1665 году в декабре от Приказа Тайных дел двое приставов — Еремей Полянский да Иов Ветошкин.
Особенно важен был приезд в Москву патриарха кира Паисия, носившего пышный титул «Отца отцов, блаженнейшего архиепископа великого града Александрии и всего Египта, Ливии же и Пентаполя, и Судии Вселенной».
И вот Судия Вселенной, египтянин кир Паисий, въезжал в Москву вместе с киром Макарием, арабом, в 1666 году, 2 ноября. Вселенских патриархов встречала вся столица, с царем Алексеем во главе.
Нужно было решить свару между царем и патриархом.
Царь встречал великих владык на Ярославской дороге, за городом, где водружен у шатра великий крест с частицей в нем животворящего креста, на котором был распят Христос.
С утра валил снег, царь был в большом наряде — в становом золоченом кафтане, в шубе сибирских соболей, в блистающей шапке, бармах, со скипетром и державным яблоком, окружен ближними боярами и окольничьими, царевичи сибирский да грузинский вели его под руки. Под неумолчный звон колоколов, рев труб, гром пушек, шествие по Сретенке вышло на Красную площадь, где среди моря народа, как корабль, высилось Лобное место, уставленное крестом со звездами, чудотворными иконами.
Кругом колыхались бесчисленные горящие в снежном сумеречном дне фонари, хоругви, иконы на носилках, знамена в цветных лентах. Крестные ходы прибыли сюда из Архангельского, из Успенского соборов, в них шли митрополиты Крутицкий Павел, Никейский Григорий, Амасийский Кузьма, архиепископы Вологодский Симон, Тверской Иосаф, епископы Мстиславский Мефодий, Сербский Иоанн, архимандриты Владимирский, Ипатьевский, Кирилловский, все протопопы и бесконечные попы.
Кремлевские колокола трезвонили со всех сторон, пели хоры певчих дьяков, на Кремлевской, стене стояли картинно, в ряд, стрельцы приказа Федора Головенкова в кафтанах цвета клюквы, у Никольских ворот — триста стрельцов приказа Федора Александрова в кафтанах алых. Как обручами весь народ был схвачен и пронизан рядами стрельцов приказа Федора Колачева в желтых кафтанах, построенных от Воскресенских ворот до Василия Блаженного, вдоль маленьких деревянных церковок по рву, к Кремлевской стене, и вниз, к реке.
Царь поднял руку с золотым скипетром, махнул словно молнией, — колокола смолкли, народ упал на колени, остря слух, слушал, как ветер доносил обрывки чужих слов на клокочущем непонятном языке, потом могучий бас покрыл площадь:
— Наро-од! Московский! Святые патриархи спрашивают тебя — поздорову ль ты?
— Спаси бог! — завопил радостно, отозвался народ и ударил челом в снег.
Задвигались, закачались фонари, хоругви, шествие затолкалось на месте, двинулось, поплыло тягуче, как мед, к Спасским воротам в Кремль, в Успенский собор, — молиться, что, слава богу, доехали патриархи до Москвы.
Владыкам с их свитами отвели покои в патриаршьих палатах, куда они уже в сумерках ушли наконец на отдых, измученные, усталые, оробевшие от этой неистовой силы русского обряда… 4 ноября царь пировал с ними в Грановитой палате, 5-го оба владыки были у царя, говорили с ним тайно. 7 ноября постановили — вызывать к ответу патриарха Никона.
На царевом Верху патриархи знакомились с делом. Выходило по всему, что Никон хотел быть, как Московский патриарх, не ниже, а выше их, восточных.
