Ничто из перечисленного не стало для меня проблемой, однако кое-что заставляло радоваться, что я не участвую в таких работах. На протяжении лет – и даже веков – с Босой пытались воевать многие. Как и в случае с нашей подругой Гарваль, пиратка прибегала к особому способу поддержания дисциплины. Решив кого-то убить, она прикрепляла мертвое – или еще живое – тело к корпусу снаружи. Если жертве следовало прожить достаточно долго, чтобы посыл Босы надлежащим образом дошел до всех, то в скафандр помещали систему жизнеобеспечения, а затем его прибивали гвоздями или приваривали к неровным обводам корабля. Гарваль была последней, кого повесили под выступающим из верхней челюсти острием бушприта – под тем самым острием, на которое в итоге напоролась сама Боса. Таких мертвецов на корпусе накопилось множество – больше, чем нам показалось, когда мы впервые увидели пиратский корабль. В некоторых местах толщина слоя составляла три-четыре трупа. Когда мои товарищи отламывали эти тела, как струпья плотной ржавчины, нам открывались крупицы загадочной истории корабля. Я содрогалась при мысли о книге страданий, в которую были вписаны имена покойников, или о том, сколько времени длились мучения этих несчастных. Но мы ничего не могли для них сделать, кроме как выбросить останки в Пустошь. В таких похоронах мало чести, и, возможно, не все заслуживали даже этого, но я предпочитала думать о покойниках хорошо, раз уж не знала их судеб.
Работа продолжалась. Мы спали, ели, трудились, отдыхали, устало рассказывали друг другу о том, с чем столкнулись, или обдумывали планы на следующий день. Когда одна из двух других бригад возвращалась, я внимательно следила за поведением товарищей. Они были веселы, если все прошло хорошо, а если нет, отмалчивались, не делились опытом, лишь обменивались настороженными взглядами. Я сдерживалась, не выпытывала, и остальные поступали так же. И так было понятно: найдены новые доказательства того, что жестокость Босы была запредельной. Я уже увидела и услышала достаточно, чтобы хватило на целую жизнь. Чем скорее мы сотрем память о ней с этого корабля, тем лучше.
На одиннадцатый день после того, как мы изменили курс, с парусами случилось то, что случилось, – и после этого события приняли совсем другой оборот.
Мы с Тиндуфом работали в ту смену одни. Возились с такелажем в лиге от корабля, который выглядел ужасно маленьким с такого расстояния – темное зернышко, застрявшее посреди более густой тьмы. Уже выполнили все, что полагалось по графику, но не успели отправиться в обратный путь, как Тиндуфа встревожили показания тензометрических датчиков, и он пожелал осмотреть участок старых парусов – убедиться, что ничто не порвалось и не запуталось.
Целая секция лиселей из ловчей ткани – более десяти квадратных акров – была испещрена дырами и местами отделилась от такелажа. Вертелась вокруг него, словно живое существо, – пляшущая, складывающаяся, извивающаяся завеса невероятной черноты. Мы разглядывали эту жуть, словно загипнотизированные, пока Тиндуф не вынес вердикт:
– В нас стреляли, Адрана. Никаких сомнений.
– Стреляли? – повторила я, понимая и не желая понимать, ведь могло же существовать какое-то другое объяснение, более приемлемое, чем действия насильственного характера.
– Скорее всего, парус-сечью. Ею заряжают гаусс-пушки, как обычными снарядами, но летит она не так быстро и не в корпус корабля. Некоторые разумники называют эту штуку виноградницей, но стреляют-то ею по парусам, а не по виноградникам, так что я предпочитаю говорить «парус-сечь»[4].
– А это не могло случиться давно, при нападении Босы на капитана Труско?
– Нет, я совершенно уверен: это новое. Я внимательно слежу за тензометрическими датчиками, узнал бы, случись нам угодить под парус-сечь. Сдается, это случилось в последнюю смену.
Я включила трещальник ближнего действия.
– Паладин?
– Да, мисс Адрана?
Голос робота звучал слабо и скрипуче, но так и должно было быть. Мы до предела снизили мощность, чтобы наши переговоры нельзя было перехватить уже в тысяче лиг от корабля.
– Паладин, похоже, что в нас стреляли. Тиндуф говорит, парус-сечью. Она разорвала в клочья весь лисель. Твои сенсоры уловили что-нибудь похожее на атаку?
– Нет, мисс Адрана… Совершенно точно нет.
Фура, которая не могла находиться слишком далеко от Паладина, – я представила ее за столом, строчащей в этих своих журналах, – прервала наш разговор:
– В нас не могли стрелять, Адрана. Мы бы сразу поняли. Была бы вспышка гаусс-пушки, видимая или тепловая, и наверняка удар по корпусу.
– Тиндуф считает, что это произошло в течение последних часов.
– Тогда, возможно, мы наткнулись на мусор. Все-таки к Собранию приближаемся.
Я увидела сквозь забрало, как Тиндуф медленно покачал головой. Он не посмел открыто перечить моей сестре, но дал мне понять, что думает.
– Мы закончили смену, возвращаемся, – сказала я. – Но мне не нравится, как это выглядит. Никто не выйдет наружу, пока не обсудим случившееся.
В каюте Фуры нас было четверо: Тиндуф, Прозор, мы с сестрой… Впрочем, с Паладином пятеро.
