Я сожалела об этом, но повод покинуть комнату доброты никогда не бывал лишним. Все мои аргументы против жизни, которую Боса предназначила для меня, слабели, если я проводила там слишком много времени. В голову лезли мысли о том, что я не так уж благодарна за спасение; что Фура лишила меня моего собственного будущего, едва оно открылось, и взамен потребовала, чтобы я играла второстепенную роль в ее собственном восхождении. Я знала, что это неправильно с моей стороны, что эти думы – просто отсроченные последствия обработки, которой меня подвергла Боса. Но от этого они не становились менее едкими.
– Если придется отнять ногу, – сказала Фура, когда мы готовились убирать паруса, – то ведь бывают вещи и похуже. Я сама ходила к брокеру конечностей. – Она бросила восхищенный взгляд на свой протез. – Кажется, получилось даже лучше, чем было. Ты же видела, как я почуяла приближение того шара в Грохотуне.
– Красивая рука, – согласилась я. – Но ты получила эту штуку без единой царапины в обмен на старую. Сомневаюсь, что Страмбли так повезет. – Я решила слегка испытать решимость сестры. – Боюсь, она начнет бредить и болтать всякую чушь в присутствии чужаков. Она может стать обузой.
– И что ты предлагаешь? Выкинуть ее за борт, как Босу?
– Всего лишь предугадываю проблему.
– Тогда я тебя успокою. Пока мы придерживаемся наших биографий – ваших с Прозор превосходных биографий, – у нас не будет повода для беспокойства. Ты сама это сказала. Пускай Страмбли бредит. Никто не обращает внимания на бредящих, особенно врачи. На своем веку они какого только безумия не наслушались. Кстати, мне нравится роль, которую ты для меня придумала. Капитан Маранс… звучит, не правда ли?
– Пора убирать паруса, – сказала я.
Мне очень хотелось, чтобы Тиндуф остался на борту, а Фура присоединилась к нам на снастях. Но Тиндуф подсобрал слишком много второстепенных знаний о парусах, чтобы тратить их на ведение домашнего хозяйства, и поскольку Сурт, Прозор и я также нужны были за бортом, на вахте с Паладином осталась Фура.
Работая снаружи, было неприятно сознавать, что в любой момент к нам может прилететь рой парус-сечи, и еще неприятней думать о том, что поглотитель очень близок, но при этом неуловим для зрения, дарованного нам природой. Не была ли я счастливее в своем прежнем невежестве? Или знать о местоположении поглотителя все-таки лучше, чем не знать? Сумею ли я когда-нибудь снова смотреть в бескрайнюю космическую пустоту и испытывать что-либо, кроме страха, зная о том, какие ловушки она может в себе таить?
А ведь этот поглотитель был не из крупных. В центре Вихря, как учили нас старые книги, в особенности те, что мы поглощали в детстве, – с множеством картинок, со страницами, которые раскладывались и увеличивались вдвое, – находился поглотитель, состоящий из миллионов мертвых Старых Солнц, а может, и больше. Даже одиночная звезда, умирая, могла оставить после себя поглотитель, причем не менее массивный, чем наш собственный прародитель. Голый поглотитель, если он подчинялся тем же законам природы, что и поглотители внутри миров Собрания, должен быть намного меньше. Говорят, когда Землю разобрали, сырья хватило на сто тысяч поглотителей, а из восьми миров хватило бы на много миллионов этих штук, и еще осталось бы достаточно щебня, чтобы соорудить новые миры и шарльеры.
Можно предположить, что поглотитель, созданный из стотысячной части старого мира, может быть размером с небольшую гору, или с крупный особняк, или хотя бы с тот шар, что чуть не убил нас в Грохотуне. Но математика поглотителей была чрезвычайно мудреной. Я мысленно вернулась к тем книгам с иллюстрациями, где сравнивались поглотители с разными предметами: железнодорожными станциями, китами, лошадьми, собаками, канарейками, жуками, рисовыми зернышками и так далее. Хотя мы видели, как искажался свет далекой звезды, в качестве линзы действовал не сам поглотитель, а пространство вокруг него. Поглотитель был черным пятнышком, мельче чернильной точки на странице – без увеличительного стекла не рассмотреть.
Но, оказавшись в четырех лигах от поглотителя, я бы почувствовала, что меня тянет к нему, как если бы я шла по поверхности Мазариля. Вот как близко Паладин намеревался нас подвести; это было необходимо, чтобы использовать поглотитель в соответствии с нашим планом, но малейшая ошибка в курсе обернулась бы катастрофой. На лигу ближе – и сила притяжения почти удвоится, а потом нагрузка на корабль будет пропорционально возрастать по мере погружения в гравитационный колодец. Даже если Паладин выведет нас на оптимальный курс, сила воздействия на паруса окажется больше, чем предусмотрели создатели корабля, и даже малая погрешность приведет к тому, что внутри корпуса станет весьма неуютно.
