У таможенников была только одна машина, сопоставимая с «бэхой» Большого. Малафеев ездил на «саабе», не новом, но тоже далеко не «кислом». Однако у Малохи мама банкир, папа в далеком Питере немаленький человек, хоть и в разводе с мамой, но сынка не забывает, а у мамы есть «друг семьи» из ее же круга, который потенциального пасынка тоже не обижает. Потому Малоха взяток почти не берет, зато как домой ходит к Графу Елдашеву, а еще сбил вокруг себя компанию, траву курить начали. Буянкин гонять их замаялся. Как к нему в смену пришел Большов, Гриша решил с ним на пару попробовать выкинуть Малафейкина хотя бы из смены, поговорил на эту тему по пьяни с Замышляевым. Но Малафеев оказался не лыком шит – подписал у Филина отгулы на две смены, слетал к папе в Питер, нажаловался на всех до Замышляя включительно, вследствие чего всем немного «прилетело», о чем Замышляев конкретно высказал на очередной пьянке Грише. Что и удалось, так только разогнать по разным сменам любителей «травы», одного уволить по окончанию контракта, но вот избавиться от стукача в смене – не получилось. Впрочем, таких лучше знать в лицо.
Правда, еще одна интересная машина короткое время у таможенника на «пассажирке» была. Раз Виктор, заехав на стоянку перед вечерней сменой, увидел спускающегося к нему Шурика:
– Можешь мне объяснить, – без предисловий начал здоровяк, протягивая руку для приветствия, – чье это «ведро» стоит у меня?
Витя проследил за его взглядом. У самого забора стоял белоснежный «мерседес» в 202-м кузове, с неизвестным регионом на номере.
– Это не наш, – промолвил Виктор.
– Ваш, ваш, – засмеялся Шурик. – Приехал сегодня в обед и сигналит. Я вышел, а он сует мне удостоверение в нос – Летная таможня, мол. К вам на «пассажирку» пошел. И еще он – не поверишь – армянин.
Миша Саркисян действительно оказался высоким, улыбчивым и очень разговорчивым армянином, переведенным из Сочи, где жил с рождения. Случилось это «по жизненной необходимости», как он объяснил, вот он на машине и прикатил прямиком на место службы.
– Машину продам, да, – объяснял Миша, – понимаю, здесь не Сочи, не поймут.
И продал, достаточно быстро, кому-то из армянской диаспоры, которая вмиг окружила заботой «земляка». Впрочем, ни Виктор, ни кто-то другой на Мишу никогда не жаловались – мужик он был отличный и специалист толковый.
Сам же Виктор машину менять не спешил. Тем более, что удалось решить вопрос с покупкой квартиры. Двухкомнатная квартира была оформлена на тестя, который был только рад помочь любимой дочери. Старую «хату» пока решили не сдавать – мало ли что? Виктор сам про квартиру никому старался не говорить и жене с дочерью строго-настрого наказал: языками не трепать, дело серьезное, лишних слухов не надо. По этой же причине отказались от серьезного обмывания покупки. «Сосновские», конечно, были в курсе, поэтому у Насона компанией немного посидели, но этим дело и ограничилось. Место было выбрано очень хорошее, недаром жена столько информации просеяла: недалеко были магазины, рядом школа, транспорт, в десяти минутах ходьбы – Плаксины.
Степа Плаксин наконец-то устроился в нормальную контору, занимающуюся различными работами, связанными с таможней, – декларированием, транспортировкой грузов, – и был очень счастлив. Он предложил Виктору помощь в переезде, но Витя отказался под предлогом того, что все уже сделал. На самом деле он не хотел быть обязанным Степе, хотя и продолжал испытывать к нему определенную приятельскую привязанность. Оставался осадок от того, что произошло после Степиного освобождения. Понял ли Степа, что ошибся в своих «друзьях»? Виктору это было неведомо. Зато он ясно слышал, как расстраивался Большов, вспоминая о тех людях, которые помогали Плаксину во время нахождения в СИЗО. Он так никуда и не сходил, никого не поблагодарил. «Тем людям это не надо, но ведь должна быть совесть?» – сокрушался Большой. Благодаря им столько получилось, а ведь могло все по-иному выйти, и по здоровью и, быть может, – по жизни. Даже адвоката с днем рождения поздравил только после напоминания от Геры. Мудак этот Степа, констатировал Большой, и Виктор в целом с ним был согласен.
