Люси заполнила все мое сознание; первый раз во мне зародилось глубокое, радостное чувство — это была любовь, которая основывалась на внутреннем сходстве; и в мыслях, и в чувствах мы были единым целым. Я понимал, что Люси ждет от меня следующего, важного шага. Но я колебался; будучи мечтателем и фантазером, я всегда старался откладывать принятие важных решений. Я не мог представить, как я, свежеиспеченный инженер без крепкого положения, без отдельного жилья, должен буду обеспечивать нашу семейную жизнь. К тому, чтобы стать продавцом в отцовском деле — отец меня к этому никогда не поощрял, — я не имел ни навыков, ни склонности. Однажды я попытался заговорить с отцом про Люси; я спросил его, что он думает о семье Н. Отец был уставший, рассеянный и проигнорировал мой вопрос.
Так проходили дни и недели. Однажды, когда мы бродили по улицам, Люси сказала напрямую: «Послушай, я познакомилась с одним венгром. Ему, кажется, тридцать пять лет, но он хорошо выглядит, а еще он очень богат». Не придавая никакого значения ее словам, я небрежно ответил: «Зрелый молодой человек». Люси промолчала. Ах, я дурак! Только сейчас, через 50 лет, я пришел к осознанию, что в ее словах содержался немой вопрос: «Ты или он? Решай!»
До поры до времени в наших отношениях ничего не менялось; мы были вместе, купались в Пруте, я бывал у нее дома, где познакомился с сестрой Люси Мартой, худенькой девушкой лет шестнадцати. А между тем грозовые облака, нависшие над Европой, разрядились, и в 1939 году вспыхнуло пламя войны; в июне 1940 г. произошло присоединение к Советскому Союзу. Первые недели нового правления — это был, так сказать, инкубационный период — прошли незаметно. Еще не вышла наружу большевистская зараза с ее чудовищными мерзостями, и июльское солнце еще раз встретило нас, меня и Люси, в «Гусином гнезде», где мы снова небрежно валялись на травке и загорали. Люси позволяла себе некоторые острые замечания в адрес нового порядка, который у нас воцарился, и я восторженно внимал ее словам. «Когда тебя слушаешь, может показаться, что ты не коммунистка», — говорил я, весело взывая к ее совести. Она тихо смеялась.
В середине июля, во время одного моего визита к ней домой, я встретил «венгра». Я почувствовал досаду, когда увидел, как бесцеремонно он сидит на диване рядом с Люси. Мы были представлены друг другу. Лази Г. — так его звали — был среднего телосложения, у него были черные волосы, аккуратно уложенные, и для своих лет он выглядел неплохо. При этом он забавлял Люси оригинальным образом: высоко в воздух подбрасывал конфету и ловил ее широко открытым ртом. «Грандиозно!» — проговорил я, небрежно аплодируя. Люси казалась напуганной. Вскоре я распрощался. «Неужели она сама не видит, что он просто скучный клоун», — думал я раздраженно.
А потом все оборвала ночь 31 июля — домашний обыск, арест отца. Образ Люси угас во мне, и редко, очень редко ее милое видение переполняло меня — воспоминания, которым я не мог сопротивляться.
Была поздняя осень, когда я случайно повстречал Марту. Я рассказал ей об аресте отца; а потом, затаив дыхание: «Как дела у Люси?» — «Люси вышла замуж». Она своеобразно быстро произносила слова, как практикующий хирург, который хотел сократить мои страдания, и испытующе глядела на меня. Мое сердце пронзила боль, удар был неожиданным. «Передай ей мои наилучшие пожелания», — сказал я беззвучно и зашагал, как мне показалось, в пустоту. Совпадения продолжались: на следующий день по дороге к цветочному магазину (я хотел подарить Люси букет роз) я повстречал пару — Люси и он. Они шли, взявшись за руки, и глаза у них светились счастьем. Я поздравил их машинально. «Прощай, Люси, — подумал я, — и навсегда, теперь уже навсегда!»
Однако судьба распорядилась иначе. Я должен был увидеть Люси еще раз.
Для чего снова описывать однообразие и безнадежность тех дней? Никаких новостей от отца, никаких апелляций, которые могли бы помочь получить хоть малейшее разъяснение. Наконец у меня появилась идея: просто, без конкретного адресата, написать «Ходатайство в прокуратуру». И я получил ответ! Это жуткое, мистическое чудовище могло слышать! Мой отец, в соответствии с параграфом таким-то, был приговорен к семи годам лагерей — гласил лаконичный ответ. Милостивый Боже! Почему, за что? Когда состоялось слушание дела, почему нам ничего не сообщили? Что противоправного мог совершить мой отец за один месяц нового порядка?[36] Да, его профессия — торговец, и для нее сейчас нет действующих правовых норм, но ведь закон может иметь обратную силу? Однако пасть чудовища уже захлопнулась и не издала больше ни звука. Мама и я были раздавлены. В доме царило гнетущее молчание. Мама выглядела как оглушенная; она действовала, двигалась по инерции, как автомат, ее лицо было безучастным и ничего не выражало.
