Перебросить тело через ступеньку для сиденья было нелегко. Трупы гораздо тяжелее таскать, чем живых людей. Наконец Любовь Семеновна шлепнулась в жижу, которую они с мужем копили не один год. Кофи Догме приладил на место оторванную доску с вырезанным очком. Обратил лицо вверх – к Солнечному богу.
Который видит его даже сквозь крышу вонючей будки. И сквозь тучи.
Затем Кофи посмотрел на все четыре стороны сквозь щели в досках. Никого.
Хвала Солнечному богу! Собаки надрывались заметно тише. Не то чтоб их энтузиазм иссякал – нет. Просто они охрипли.
Постепенно они все заткнутся. Отдохнут.
До следующей порции лая. Кофи достал из кармана «Роллекс» и надел на руку.
Седьмой час утра. Электричка в начале восьмого. Опаздывать никак нельзя.
Борис и Лариса сидели на скамье в крохотном зале ожидания. На двух других лавочках изнывали семьи с детьми. Завтра – первое сентября. Конец дачного сезона.
– Я маму провожала, – ответила девушка на вопрос. – Она поехала брата проведать. У брата недавно сын родился.
Мама от внука просто балдеет. А ты чего такой странный: с двумя сумками, чьейто курткой?
– Друга жду, – сказал Борис Кондратьев и в который раз взглянул на часы. – Он у моих в Васнецовке часы забыл.
Давно должен прибежать сюда. Бегает он быстро… Может, с дороги сбился?
– А как у твоих дела? Я ведь их с того лета ни разу не видела.
Чистое молодое лицо Бориса стало чернее тучи.
– Тут, Лора, чертовщина какая-то. Позавчера дед с рыбалки не вернулся.
– Как?! – В глазах девушки загорелся ужас. – Константин Васильевич утонул?
Борис погладил ее по плечу.
– Надо же, ты его по имени-отчеству помнишь…
– Я и бабушку прекрасно помню: Любовь Семеновна.
«Она любит меня?» – спросил себя Борис и сказал:
– Мы рыбачили на трех лодках вокруг острова. На Вялье-озере. Там же, где с тобой тогда в лодке… Помнишь, как чуть не перевернулись?
– Зачем об этом спрашивать?
Лариса положила руку поверх его пальцев, но тут же отняла. Зрителей было предостаточно.
– Короче, мы с другом вернулись, а деда нигде нет. Если он утонул, то где лодка, весла? Удочка, в конце концов?
Разве что лодка опрокинулась…
– Бедная Любовь Семеновна! – сказала Лариса.
Борис увидел слезы в ее глазах. Он никого не встречал чище и отзывчивей этой девушки. Которая раньше была для него питерской студенткой, а теперь учит детей на станции Новолуково.
В зал ожидания стремительно вошел высокий, статный и довольно черный человек. Онемели капризные дети на скамейках. Попрятали глаза их хорошо воспитанные родители. У грузной женщины в окошечке кассы открылся рот. Желающие вновь получили возможность рассмотреть получше ее похожие на пеньки гнилые зубы.
А мулат решительно направился к парочке и плюхнулся рядом с Ларисой. Она инстинктивно прижалась к Борису. Никто еще ничего не сказал, а изощренный в любовных утехах африканец сразу все понял.
– А ты, Борька, времени не терял. Это я вижу. Познакомишь с девушкой?
В распахнутую дверь вокзальчика ворвался гул приближающегося поезда.
– Ну, ты даешь! – сказал Борис, поднимаясь. – Я тут уже икру мечу. Бери скорей куртку. И сумку. Это же наша электричка подходит. Тебя только за смертью посылать.
С высоты своего положения Катя пыталась увидеть то, что происходит внизу.
Она вытягивала шею, заглядывала слева, заглядывала справа…
Тщетно. Удавалось рассмотреть лишь стриженную, словно под горшок, голову с очками и длинным носом. Перхоть в темных сальных волосах. И белый воротник халата.
«Вот так мои пациентки пытаются разобрать, что я там с ними вытворяю, – подумала Катя Кондратьева. – А видят только мою голову между собственных ляжек».
– Колька, Гиппократ, ты еще долго собираешься мной любоваться? – поинтересовалась она у бывшего однокурсника Николая Одинцова. – Смотри, не перевозбудись.
Длинный нос Одинцова выехал из ее внутренностей.
– Одевайтесь, женщина, – равнодушно бросил гинеколог. – Срок беременности – девять или десять недель.
Катя присвистнула и стала выбираться из гинекологического кресла.
– Колька, ты что, одурел? – жалобно спросила Катя, натягивая трусики. – Я ж ничего не чувствовала до последних дней.
Николай Одинцов очень походил внешне на другого Николая. На писателя Гоголя. Кроме длинного носа и стриженной, словно под горшок, шевелюры, у гинеколога были тонкие губы, тонкие усики и бледная кожа. Темные волосы были жирными и покрытыми перхотью, против которой бессильны все достижения компании «Procter & Gamble». Даже очки, которых Гоголь не носил, ничего не меняли.
Одаренный такой внешностью студент Одинцов безуспешно штурмовал в институтские годы сердце Кати Кондратьевой.
Сейчас он безумно хотел ее. И безумно ревновал к тому счастливчику, которому Катя позволила сделать себя беременной.
Гинеколог Одинцов вынужден был скрывать эти нежные чувства. Первым делом он уселся за свой стол. Посоветовал, стараясь не вибрировать голосовыми связками:
– Можешь подождать часок, пока откроется кабинет УЗИ. Сама все увидишь на мониторе.
– Вот черт. – Катя закусила губу, чтобы не расплакаться. – Только этого не хватало. Как все не вовремя!
