Перебросить тело через ступеньку для сиденья было нелегко. Трупы гораздо тяжелее таскать, чем живых людей. Наконец Любовь Семеновна шлепнулась в жижу, которую они с мужем копили не один год. Кофи Догме приладил на место оторванную доску с вырезанным очком. Обратил лицо вверх — к Солнечному богу.
Который видит его даже сквозь крышу вонючей будки. И сквозь тучи.
Затем Кофи посмотрел на все четыре стороны сквозь щели в досках. Никого.
Хвала Солнечному богу! Собаки надрывались заметно тише. Не то чтоб их энтузиазм иссякал — нет. Просто они охрипли.
Постепенно они все заткнутся. Отдохнут.
До следующей порции лая. Кофи достал из кармана «Роллекс» и надел на руку.
Седьмой час утра. Электричка в начале восьмого. Опаздывать никак нельзя.
Борис и Лариса сидели на скамье в крохотном зале ожидания. На двух других лавочках изнывали семьи с детьми. Завтра — первое сентября. Конец дачного сезона.
— Я маму провожала, — ответила девушка на вопрос. — Она поехала брата проведать. У брата недавно сын родился.
Мама от внука просто балдеет. А ты чего такой странный: с двумя сумками, чьейто курткой?
— Друга жду, — сказал Борис Кондратьев и в который раз взглянул на часы. — Он у моих в Васнецовке часы забыл.
Давно должен прибежать сюда. Бегает он быстро… Может, с дороги сбился?
— А как у твоих дела? Я ведь их с того лета ни разу не видела.
Чистое молодое лицо Бориса стало чернее тучи.
— Тут, Лора, чертовщина какая-то. Позавчера дед с рыбалки не вернулся.
— Как?! — В глазах девушки загорелся ужас. — Константин Васильевич утонул?
Борис погладил ее по плечу.
— Надо же, ты его по имени-отчеству помнишь…
— Я и бабушку прекрасно помню: Любовь Семеновна.
«Она любит меня?» — спросил себя Борис и сказал:
— Мы рыбачили на трех лодках вокруг острова. На Вялье-озере. Там же, где с тобой тогда в лодке… Помнишь, как чуть не перевернулись?
— Зачем об этом спрашивать?
Лариса положила руку поверх его пальцев, но тут же отняла. Зрителей было предостаточно.
— Короче, мы с другом вернулись, а деда нигде нет. Если он утонул, то где лодка, весла? Удочка, в конце концов?
Разве что лодка опрокинулась…
— Бедная Любовь Семеновна! — сказала Лариса.
Борис увидел слезы в ее глазах. Он никого не встречал чище и отзывчивей этой девушки. Которая раньше была для него питерской студенткой, а теперь учит детей на станции Новолуково.
В зал ожидания стремительно вошел высокий, статный и довольно черный человек. Онемели капризные дети на скамейках. Попрятали глаза их хорошо воспитанные родители. У грузной женщины в окошечке кассы открылся рот. Желающие вновь получили возможность рассмотреть получше ее похожие на пеньки гнилые зубы.
А мулат решительно направился к парочке и плюхнулся рядом с Ларисой. Она инстинктивно прижалась к Борису. Никто еще ничего не сказал, а изощренный в любовных утехах африканец сразу все понял.
— А ты, Борька, времени не терял. Это я вижу. Познакомишь с девушкой?
В распахнутую дверь вокзальчика ворвался гул приближающегося поезда.
— Ну, ты даешь! — сказал Борис, поднимаясь. — Я тут уже икру мечу. Бери скорей куртку. И сумку. Это же наша электричка подходит. Тебя только за смертью посылать.
С высоты своего положения Катя пыталась увидеть то, что происходит внизу.
Она вытягивала шею, заглядывала слева, заглядывала справа…
Тщетно. Удавалось рассмотреть лишь стриженную, словно под горшок, голову с очками и длинным носом. Перхоть в темных сальных волосах. И белый воротник халата.
«Вот так мои пациентки пытаются разобрать, что я там с ними вытворяю, — подумала Катя Кондратьева. — А видят только мою голову между собственных ляжек».
— Колька, Гиппократ, ты еще долго собираешься мной любоваться? — поинтересовалась она у бывшего однокурсника Николая Одинцова. — Смотри, не перевозбудись.
Длинный нос Одинцова выехал из ее внутренностей.
— Одевайтесь, женщина, — равнодушно бросил гинеколог. — Срок беременности — девять или десять недель.
Катя присвистнула и стала выбираться из гинекологического кресла.
— Колька, ты что, одурел? — жалобно спросила Катя, натягивая трусики. — Я ж ничего не чувствовала до последних дней.
Николай Одинцов очень походил внешне на другого Николая. На писателя Гоголя. Кроме длинного носа и стриженной, словно под горшок, шевелюры, у гинеколога были тонкие губы, тонкие усики и бледная кожа. Темные волосы были жирными и покрытыми перхотью, против которой бессильны все достижения компании «Procter & Gamble». Даже очки, которых Гоголь не носил, ничего не меняли.
Одаренный такой внешностью студент Одинцов безуспешно штурмовал в институтские годы сердце Кати Кондратьевой.
Сейчас он безумно хотел ее. И безумно ревновал к тому счастливчику, которому Катя позволила сделать себя беременной.
Гинеколог Одинцов вынужден был скрывать эти нежные чувства. Первым делом он уселся за свой стол. Посоветовал, стараясь не вибрировать голосовыми связками:
— Можешь подождать часок, пока откроется кабинет УЗИ. Сама все увидишь на мониторе.
— Вот черт. — Катя закусила губу, чтобы не расплакаться. — Только этого не хватало. Как все не вовремя!
