— Убьем две цели выстрелом дуплет, Егор, — ЛК неожиданно ответил на мои мысли. — В пути крыса так или иначе высунется, не устоит, тут мы ее и прижмем. Портфель все время будет у меня, а я один не хожу, и вы будете рядом, — последнюю фразу он явно сказал, чтобы сгладить разговор. — Выхода нет, документы необходимо переправить. Да и в ком сейчас мы можем быть полностью уверены? Я доверять не намерен никому.
А вот тут я ему поверил.
Река в темноте — в неровных пятнах белого льда и темной воды, как шкура кота. Говорят, когда на Дон идет беда, его вода мутится. Но сейчас воды не разглядеть. В тумане по широкому мосту над рекой движутся войска, едут горожане-беженцы с узлами, чайниками, обгоняют нас молодые кадеты (совсем маленьких везут на телеге), священники, автомобили; я разглядел несколько уцелевших санитарных машин. Разбивая поток людей, телег и автомобилей, обратно к городу проносятся несколько конных казаков в плечистых темных бурках — в сумерках бурки смотрятся как сложенные крылья невиданных птиц. В воздухе держится запах едкого лошадиного пота, бензина.
Внезапно за нашей спиной глухо бухает, как из-под земли. Но, оглянувшись, я вижу все ту же привычную ломаную, как линия сердечных сокращений на гальванометре, линию темных домов, куполов, трубы пароходов. В пестрой толпе наш маленький отряд держится особняком. Лев Кириллович едет с нами, в своем автомобиле, по официальной версии — до Екатеринодара. Там командование планирует соединиться с частями войск и держать город.
Эти картинки и сейчас со мной, но приходят редко — в самых глубоких снах. Разбитые дороги, подводы. Сестра милосердия делает перевязку. Молоденький солдат очищает вареное яйцо. Бегают дети и куры. Здесь, в маленькой станице в нескольких часах пути до Екатеринодара, мы остановились на ночлег. Мест в хатах хватило не всем. Казаки стали обозами и ворочали у костра тяжелый темный котел, обтирая его песком. Вчера, уже после заката, к ним подошли две незнакомые подводы. Когда колесо одной наехало на вылезший из-под земли корень, я расслышал глухое позвякивание металла. Сейчас, утром, они стоят пустые, на борта наброшены конопляные лантухи — вместо брезента. От круга обозников идет сильнейший запах паленой щетины — поросенка, что ли, изловили? За такое станичники спасибо не скажут. Рядом с ними горячится сияющий на солнце конь, его всадник, приподнимаясь в стременах, о чем-то говорит с казаками. Это Чекилев. Явился он тоже вчера. Абсолютно внезапно и в полной военной форме. Эпатаж в его духе.
— Егор Андреевич, доброе утро! — Чекилев спешивается и идет ко мне, снимая перчатки.
Пожимая его руку, я киваю на щегольскую серебряную плеть в петлице его кителя.
— Выдали на военном складе? — пожалуй, я рад его видеть.
— Не смотрите на внешнее, Егор. «Зипуны у нас серыя, зато умы бархатныя», — эти казачьи присказки, которыми иногда щеголял Чекилев, казались мне нарочитыми. Он тут же продолжил — уже без насмешки:
— Намекаете на мою нескромность? Новые товарищи по полку уже молча осудили, но, каюсь, люблю рисовку. Так и воевать веселее.
— Что ваши товарищи, с удачей? Будет жаркое?
— Жаркое? Откуда? Консервы. А, вы про запах? Нет, тут другое. В походе, когда не достать воды и мыла, кое-кто еще бреется старым «свинячим» способом. При хорошей бороде такой способ не годится, а вот франтам вроде меня — вполне, — он старательно пригладил ровные усы. — Делают так: щетина на щеках подпаливается и быстро стирается мокрым полотенцем. Но тут главное — сноровка и уберечь усы! По уставу ведь их сбривать запрещено, поэтому сам я, конечно, не рискнул бы. Не набита рука.
— Интересно. Думаю, такой вот старый способ может предохранять и от инфекций.
— Вы врач, вам виднее. Как вас разместили? У меня бумаги к Вольскому.
Мне показалось или при слове «бумаги» он действительно сделал короткую паузу? Отправив его в хату, в которой разместили импровизированную ставку, я вернулся к себе. Хотелось сесть за перевод статьи о «немых свидетелях» — методах исследования вещественных доказательств. Громкий стук в окно отвлек меня. Лев Кириллович пригнулся у невысокой двери, входя.
— Лисица, вы снова, как скупой рыцарь, чахнете над своими пробирками. Оттого и вид у вас неважный. Как будто мало нам забот. Быть может, жить-то осталось всего ничего. Вышли бы на солнышко.
Выглядит сам ЛК бледным, уставшим — в тон его словам. Я заметил, что еще в Ростове он почувствовал себя плохо. Инфлюэнца, должно быть. На него не похоже тянуть с разговором и прийти не по делу. Немного рассеянно бродя по хате, он замечает миску на моем столе, прикрытую свежим полотенцем. Морщит длинный нос:
— Что вот это? Опять какие-то ваши чудовищные эксперименты?
— Нет, Лев Кириллович. Это борщ. Его принесла хозяйка. Хотите? Он свежий. Как раз время к обеду, вам поесть нужно. Поверьте, я сейчас как врач вам говорю.
