Хватаясь за последнюю соломинку, Данилов решил прорываться туда, куда подсказывало ему вновь включившееся сознание — вправо, к оврагу. Во тьму, сулившую смерть или спасение. Либо и то, и другое.
Враги, похоже, не ожидали такого поворота событий. Тот, кто должен был прикрывать правый фланг, отстал сильнее всех и теперь мог помешать беглецу только неприцельным огнём. Но он и того не сделал. А тот, кто бежал впереди, замешкался, похоже, меняя обойму.
Саша был уже у самого края оврага, когда вслед ему, наконец, ударили из трёх стволов. Чувствуя, что вот-вот будет настигнут целым роем пуль, он совершил совершенно немыслимый прыжок из самых последних сил. Этот кульбит привёл бы в ужас любого легкоатлета, но своей цели он достиг — полёт закончился уже за пределами насыпи.
И опять ему повезло. Он не сломал шею и даже не вывихнул ни одной конечности. Внизу не оказалось ни острой арматуры, ни камней, ни деревьев, или они были, но он их благополучно избежал. Только ровный, покрытый глубоким снегом склон, достаточно пологий, чтобы снежная масса могла на нем задерживаться, но достаточно крутой, чтобы человек мог съехать по нему на пятой точке. И Саша поехал.
Данилов летел вниз по склону, ветер свистел в ушах, и в памяти у него оживали светлые эпизоды из далёкого детства — вот он на простой картонке катится с огромной горки, которую строили на площади в его родном городе. Да-да, и он когда-то был ребёнком, которого нельзя было загнать домой, который мог часами гулять во дворе, носиться наперегонки и играть в войнушку. Но всё это, как говорится, было давно и неправда.
Тогда ему не стреляли в спину из самых настоящих автоматов, но дух захватывало почти так же. Весь спуск занял примерно десять секунд, они не показались Саше вечностью, но за это время он успел подумать сразу о нескольких вещах. Во-первых, о своих пожитках, которые остались в машине братцев-мародёров. Там был и его фонарь, без которого придётся очень туго в бесконечной темноте. А во-вторых, о перспективах его похода на восток. Сколько ещё ему предстоит вынести, прежде чем он дойдёт?
Удар оказался неожиданно чувствительным, едва не вышвырнув душу прочь из Сашиного измученного тела. Снежок внизу успел схватиться коркой и встретил его совсем не мягкой периной. Но в этом были свои плюсы — по твёрдому насту можно было бежать.
В голове звенело и трещало, дыхание превратилось в хрип. Дико болел правый бок, принявший на себя всю силу столкновения. Только бы не рёбра…
Он был на пределе. Если что-то и удерживало его в этом мире, то только остатки воли. Хотелось одного — не вставать и не шевелиться. Но разлёживаться было некогда. Где-то на шоссе мельтешили огоньки. Их свет был далёк и, похоже, не думал приближаться, но Данилов не позволил себе расслабиться. Даже если «санитары» махнули на него рукой, надо сделать так, чтобы между ними и им оказалось хотя бы пара километров снежной пустоши.
Парень вскочил на ноги. Ему показалось, что половина костей отозвалась на это хрустом и тупой болью, но он заставил себя не думать о них.
Этот отрезок пути дался ему нелегко. Вряд ли в прежнем мире хоть кому-то доводилось бегать в полной темноте. Ни одному человеку в здравом уме такое не пришло бы в голову, да и тьмы такой раньше было не найти, разве что в пещерах. Но и сумасшедший спелеолог не снискал бы лавры спринтера. Без света даже бег по идеально гладкой поверхности чреват падениями. Человеческому мозгу трудно поддерживать равновесие тела, когда в пространстве вокруг нет ориентиров. Вот он и падал, но тут же поднимался.
Александр бежал долго, до тех пор, пока проблески опасного света не скрылись вдали. Пока он не остался в абсолютной, ничем не нарушаемой темноте. Там Саша как подкошенный рухнул на снег, который показался ему твёрдым будто асфальт, и затрясся в судорогах.
Тут же с ним случилось то, что он в тот момент принял за начало лучевой болезни. Его вырвало. Стошнило от этого мира, от этих людей и нелюдей, разница между которыми стала неуловимой, и от кошмара, в котором не было просвета. Страшный спазм согнул Данилова пополам. Его продолжало выворачивать наизнанку, пока желудок не превратился в пустой съёжившийся мешок.
Последние остатки сил покинули его вместе с остатками пищи. Осталось одно желание — лечь и спать, спать, спать, надеясь, что во сне не будет выворачивать наизнанку тошнота, и перестанет отзываться тупой болью избитое тело.
Но нет, лежать нельзя. Это смерть. И тогда он призвал на помощь последний резерв. Этот метод Александр изобрёл, когда ему надо было вставать в шесть утра, чтобы ездить на работу на другой конец огромного города. Для кого-то это как два пальца об асфальт, а он был классической «совой». Способ назывался «60 секунд» и был прост, хотя, как и всё гениальное, индивидуален. Если невмоготу подняться сейчас, то скажи себе: «Я встану через минуту. Не раньше и не позже. Умру, но встану». И отсчитывай секунды, заодно собирая в кулак волю.
