Когда вокруг него снова воцарилась абсолютная темнота, Данилов понял, что вернулся в то, что по прихоти людей называлось «реальностью». Ни один из миров, кроме этого, не хотел его принимать.
Сашу бил озноб. Почувствовав подступающую тошноту, он с трудом свесился вниз с кровати, и его тут же вырвало густой склизкой массой, оставившей после себя горький металлический привкус. Он прекрасно понимал, насколько это плохо, и теперь гадал, сведёт ли его в могилу кровотечение, прикончит инфекция или радиация.
Голова болела как при похмелье, которого он ни разу не испытывал. Парень судорожно пытался вспомнить, где же он побывал, но особенность сновидений в том, что, какими бы яркими те ни были, они редко откладываются в человеческой памяти надолго. Сам материал, из которого они сделаны, для этого не предназначен. Он истлевает и рассыпается при контакте с миром вещей как вампир, на которого попал луч солнечного света. В лучшем случае мы помним то, что сочинили после пробуждения, пытаясь подогнать инобытие под рамки нашей реальности.
Как при ретроградной амнезии, через десять минут Саша не смог бы описать произошедшее с ним. Он снова был один на многие километры вокруг. Все остальные умерли в один день.
Макушка чесалась, и парень стянул с себя шапку, в которой ходил уже четверо суток, не снимая, а день тому назад улёгся спать. Неожиданно вместе с ней покинула голову и часть его собственных волос. Ещё один скверный сигнал. Несмотря на отдых, он не чувствовал себя лучше. Слабость была такая, что трудно было пошевелить рукой.
Александр посмотрел на светящийся циферблат часов. Половина седьмого. Вот только утра или вечера? Несмотря на этот недостаток, Данилову нравились его нынешние часы — позолоченные именные «Командирские». Наградили ими, естественно, не Сашу. Тот, с кого он их снял, остался лежать возле разбитого поезда, поглоданный собаками, так что парень считал их своими по праву. У них был ударопрочный водонепроницаемый корпус и, самое главное — стрелки, покрытые люминесцентным составом. Вроде бы фосфор, которым те были намазаны, давал слабый фон. Смешно…
Но имелась у них ещё одна слабая сторона. Автоподзавода у них не было. Каждый божий день их надо было заводить, а это составляло проблему, с его-то «феноменальной» памятью. Один раз он спохватился только после того, как они полдня показывали одно и то же время. А Саша всё удивлялся, как долго тянется час. Тяжело ориентироваться, когда на дворе только одно время суток — тёмное.
С тех пор они верно служили ему. Его собственные часы он выбросил на второй день после событий, стрелки на них навсегда застыли в положении 13:50 — время катастрофы.
Если на дворе утро, то время раннее. Можно и не вставать. А если вечер, тем более. Куда торопиться?
Сны были непонятными, страшными, но у них было одно преимущество. Там, за гранью, он не мёрз. Данилов снова укрылся одеялом с головой, но ему всё равно было холодно, зубы отбивали маршевую дробь. От холода никуда не деться. Он проник внутрь него и превратился в жар. Саша потрогал лоб — тот пылал, будто облитый бензином. Хотелось закрыть глаза, лишь бы не видеть этой бесконечной темноты, уснуть и не просыпаться, только бы не чувствовать вселенского холода вокруг. Боль окопалась в каждом нерве, и недавний пульпит просто смешно было с ней сравнивать.
Александр вдруг отчётливо понял, что с него хватит. Всё равно город, к которому он идёт четвёртую неделю — мираж в ледяной пустыне, где никто его не ждёт, да и не ждал никогда. Этот самообман был с самого начала нужен только для того, чтоб дать ему стимул продолжать жить. Теперь, на половине дороги, этот стимул себя исчерпал. Жизнь стала совершенно невыносимой, да и конец её был очевиден. Какая разница, днём раньше, днём позже? И фантастическое везение, и перенесённые тяготы — всё оказалось впустую.
В какой-то момент он принял решение. В отличие от всего того, что парень делал в эти дни, оно было продиктовано холодным рассудком. Это не был поступок истеричной барышни: «Никто меня не любит, никто не приголубит». Просто взвесив всё «за» и «против», что-то в нём решило заканчивать спектакль.
Ему было известно всего одно окончательное средство. По аптечкам Саша набрал пять стандартов азалептина — препарата, прекрасно сбивающего давление. Надобность в нём отсутствовала, ведь Александр не был гипертоником. Напротив, давление у него было слегка пониженное. Именно поэтому даже пять таких таблеток могут его убить. Десять прикончат гарантированно, а двадцать — с большим запасом. Он выпьет одну упаковку, закроет глаза и постарается расслабиться, а потом бездна примет его так же, как в том сне, но больше уже не отпустит.
Теперь ждать. Ещё немного. За ним снова придут и уведут с собой туда, откуда не возвращаются.
