Моррис бросает на Генри еще один благодарный взгляд и исчезает за дверью. Генри Лайден, он же Джордж Рэтбан, он же Висконсинская крыса, он же Генри Шейк (мы познакомимся с ним, но не сейчас, позже), закуривает новую сигарету, глубоко затягивается. У него нет времени, чтобы докурить ее до конца, сельскохозяйственные биржевые новости уже в эфире (свинина дорожает, пшеница дешевеет, кукурузу отрывают с руками), но ему необходима пара затяжек, чтобы успокоиться. Генри предстоит долгий-долгий день, который должен закончиться концертом на Клубничном фестивале в «Центре Макстона по уходу за престарелыми», доме антикварных ужасов. Господи, убереги меня от когтей Уильяма Шустрика Макстона, часто думает он. Выбирая между перспективой жить в ЦМ и сгореть, облившись бензином, он всякий раз отдает предпочтение самосожжению. А потом, если он совсем не выдохнется, к нему заедет его друг и они смогут приступить к чтению «Холодного дома», как уже давно собирались. Это будет настоящий подарок.
Сколь долго, думает он, Моррис Розен сможет держать язык за зубами? Генри полагает, что сумеет это выяснить. Он слишком любит Крысу и сдаст ее лишь в случае крайней необходимости. Это бесспорно.
– Дин Киссинджер, – бормочет он. – Генри Ачесон. Акки Дакки. Спаси нас, Господи.
Он еще раз затягивается, бросает сигарету в ведро с песком. Пора идти в студию, пора воссоздать в эфире вчерашнюю круговую пробежку Марка Лоретты, пора отвечать на звонки фанатов спорта из округа Каули.
А нам пора улетать. Колокол лютеранской церкви возвещает, что висконсинское время – семь утра.
Во Френч-Лэндинге жизнь набирает ход. В этой части света люди не привыкли залеживаться в кроватях, и мы должны поспешить, чтобы всюду успеть. Скоро начнут происходить разные события, и происходить быстро. Пока мы выдерживаем нужный темп, до прибытия в конечный пункт нам остается только одна остановка.
Мы поднимаемся в теплое небо, на мгновение зависаем рядом с радиобашней KDCU (мы так близко, что слышим, как включается и отключается невидимый на солнце сигнальный фонарь, до нас доносится низкий, но немного зловещий гул электричества), смотрим на север, определяемся с нашим местоположением. В восьми милях выше по течению реки расположен город Грейт-Блафф, названный так по высящемуся там действительно огромному известняковому утесу[29]. Место это, по слухам, нехорошее, потому что в 1888 году вождь индейского племени фокс (по имени Дальний Взор) собрал всех своих воинов, шаманов, женщин, детей и велел им прыгать с утеса, дабы избежать ужасной судьбы, которая привиделась ему во сне. И индейцы его племени, как и последователи Джима Джонса, подчинились.
Но так далеко вверх по течению мы забираться не будем, призраков нам хватает и во Френч-Лэндинге. Вместо этого вновь летим над Нейлхауз-роуд («харлеев» нет: Громобойная пятерка во главе с Нюхачом Сен-Пьером отправилась на работу на пивоваренный завод), над Куин-стрит и «Центром Макстона» (Берни еще там, по-прежнему смотрит в окно… брр-р) к Блафф-стрит. Здесь практически сельская местность. Даже теперь, в двадцать первом веке, маленькие городки округа Каули удивительно быстро переходят в леса и поля.
Герман-стрит, по левую руку от Блафф, уже не город, но еще и не лес с полями. Здесь, на краю большого, в полмили, луга, еще не открытого застройщиками (такие есть и в округе Каули), в крепком кирпичном доме живут Дейл Гилбертсон, его жена Сара и шестилетний сын Дэвид.
Задерживаться мы не можем, поэтому лишь ненадолго вплывем в окно кухни. В конце концов, оно открыто, и для нас есть место на столике у плиты, между «Сайлексом» и тостером. Гилбертсон сидит за кухонным столиком, читает газету и ложку за ложкой, не чувствуя вкуса, отправляет в рот «Спешл-кей»[30] (он забыл и про сахар, и про нарезанный банан, расстроившись из-за очередной статьи Уэнделла Грина на первой полосе «Геральд»). В это утро Дейл, без сомнения, самый несчастный человек во всем Френч-Лэндинге. Вскоре мы познакомимся с его соперником за этот титул, но пока побудем с Дейлом.
«Рыбак, – с тоской думает он, и его рассуждения по этому поводу сродни мыслям Бобби Дюлака и Тома Лунда. – Ну почему ты, паршивый бумагомарака, не нашел ему более современного прозвища? Не обозвал, скажем, Терминатором? Ведь звучит неплохо».
Да только Дейл знает почему. Слишком уж очевидны, слишком сильны параллели между Альбертом Фишем, творившим свое черное дело в Нью-Йорке, и подонком, что зверствует во Френч-Лэндинге. Фиш душил своих жертв, и Эми Сен-Пьер и Джонни Иркенхэма тоже задушили. Фиш обедал своими жертвами, и мальчиком и девочкой тоже отобедали. И Фиш, и этот гад похвалялись, что им особо по вкусу мо… в общем, определенная часть тела.
Дейл смотрит на залитый молоком сухой завтрак, бросает ложку, отодвигает тарелку.
И письма. Невозможно забыть эти письма.
