Она поворачивается к Генри, на лице которого написано, что он хотел бы находиться в сотне миль отсюда.
– Извините, я знаю, что мои слова звучат очень уж хладнокровно. Из-за этой истории с Рыбаком я расстроена не меньше других, учитывая, что двое детей погибли и еще одна девочка пропала. Мы все так расстроены, что соображаем с трудом. Но ужасно не хотелось бы, чтобы нас втянули в это дело, понимаете?
– Я прекрасно все вижу, – отвечает Генри. – Будучи одним из тех слепых, на которых постоянно ссылается Джордж Рэтбан.
– Ха! – вырывается у Пита Уэкслера.
– И вы со мной согласны, не так ли?
– Я – джентльмен и соглашаюсь со всеми. Я соглашаюсь с Питом в том, что наш местный монстр мог похитить еще одного ребенка. Патрульный Чита, или как его там, вроде бы выглядел слишком озабоченным, так что речь не могла идти о похищенном велосипеде. И я соглашаюсь с вами, что «Макстон» нельзя винить за случившееся.
– Верно, – кивает Ребекка.
– Если только здесь нет человека, имеющего отношение к убийствам этих детей.
– Но это невозможно! – восклицает Ребекка. – Большинство находящихся у нас мужчин не могут вспомнить даже собственного имени.
– Десятилетняя девочка сможет справиться с любым из этих доходяг, – поддакивает Пит. – Даже те, кто не страдает старческой болезнью[52], ходят в собственном… вы понимаете.
– Вы забываете про персонал, – говорит Генри.
– Что? – Ребекка на мгновение теряет дар речи. – Да перестаньте… Это безответственное заявление.
– Ваша правда. Возможно. Но, если все это будет продолжаться, никто не может быть вне подозрений. Таково мое мнение.
По спине Пита Уэкслера вдруг пробегает холодок: если городские копы начнут допрашивать пациентов «Макстона», его «развлечения» могут вытащить на свет божий и Уэнделл Грин устроит себе еще один праздник. И тут ему приходит в голову блестящая идея, которую он сразу же озвучивает, в надежде произвести впечатление на миз Вайлес:
– Знаете что? Копы должны поговорить с этим парнем из Калифорнии, знаменитым детективом, который прищучил Киндерлинга два или три года назад. Он, кажется, живет где-то неподалеку. Нам нужен такой ас. Нашим копам Рыбак не по зубам. А этот парень, он, возможно, с ним справится.
– Как к месту вы это сказали, – поворачивается к нему Генри. – Я с вами полностью согласен. Пора Джеку Сойеру браться за дело. Я переговорю с ним еще раз.
– Вы его знаете? – спрашивает Ребекка.
– О да, – кивает Генри. – Знаю. Но мне тоже пора браться за дело, не правда ли?
– Еще есть несколько минут. Пока все на улице.
Ребекка выводит его из коридора в актовый зал, и втроем они пересекают его, направляясь к возвышению. Микрофон Генри поблескивает перед столом, на котором стоят динамики и проигрыватель.
– Места тут много, – говорит Генри с пугающей Ребекку точностью.
– Неужели вы это чувствуете?
– Безусловно, – отвечает Генри. – Мы, должно быть, близко.
– Все перед вами. Вам нужна помощь?
Генри выставляет ногу, постукивает по полу импровизированной сцены. Проводит рукой по торцу стола, находит микрофон.
– На данный момент нет, дорогая. – И поднимается на возвышение. Касаясь рукой стола, огибает его, находит проигрыватель. – Все отлично. Пит, вас не затруднит поставить коробки с пластинками на стол? Ту, что сверху, вот сюда, следующую – справа от нее.
– Каков он, ваш друг Джек? – спрашивает Ребекка.
– Дитя шторма. Котик, но с острыми когтями. Должен сказать, иной раз с ним очень нелегко.
Через раскрытые окна доносится шум толпы, гул разговоров прорезывает детские крики и песни, исполняемые под аккомпанемент дребезжащего старого рояля. Пит уже положил на стол коробки с пластинками.
– Я, пожалуй, пойду, потому что Шустрик, наверно, уже ищет меня. После того как они придут сюда, предстоит большая уборка.
Пит выходит, катя перед собой тележку. Ребекка спрашивает, чем она может помочь.
– Верхний свет включен, не так ли? Пожалуйста, погасите его и подождите, пока появится первая волна. Потом включите розовый прожектор и готовьтесь к тому, что сердце выскочит у вас из груди.
– Вы хотите, чтобы я выключила свет.
– Вы все поймете.
Ребекка идет к двери, выключает верхний свет и, как и обещал Генри, все понимает. Мягкий дневной свет, вливающийся в окна, заменяет слепящий глаз электрический. Актовый зал словно плывет в туманной дымке. «Розовый луч будет здесь к месту», – думает Ребекка.
На лужайке заканчивается прелюдия к танцам. Старички и старушки доедают клубничные пирожные и допивают газировку за столиками, а господин в соломенной шляпе и красных подтяжках, играющий на рояле, с последними громкими аккордами «Сердца и души» закрывает крышку клавиатуры и встает под аплодисменты. Внуки, которым никак не хотелось (а что делать?) идти на этот фестиваль, теперь шныряют между столами и инвалидными креслами, избегая взглядов родителей и надеясь заполучить последний воздушный шарик у женщины в клоунском наряде и огненно-рыжем парике, которая их раздает.
