– Я не говорю, что она – Рыбак, потому что, конечно же, это не так. Но, по словам ее мужа, поведение Джуди Маршалл начало меняться до того, как исчезла Эми Сен-Пьер. Ей становилось все хуже по мере того, как убивали детей, а в день исчезновения сына она окончательно свихнулась. И Фреду пришлось отправить ее в больницу.
– Ты не считаешь, что у нее был отличный повод для того, чтобы свихнуться?
– Она свихнулась до того, как ей сказали об исчезновении сына. Ее муж думает, что она – эспер! Он говорит, что она заранее знала об убийствах, о появлении Рыбака. И знала о том, что случилось с сыном до обнаружения велосипеда. Когда Фред Маршалл пришел домой, она уже ободрала стены и несла какой-то бред. Совершенно не контролировала себя.
– Известно множество случаев, когда матери внезапно узнают об опасности или травме, угрожающих их детям. Телепатическая связь. Наука, естественно, это отрицает, но такое случается.
– Я не верю в сверхъестественные способности и не верю в совпадения.
– Тогда о чем ты говоришь?
– Джуди Маршалл что-то знает, и то, что ей известно, очень важно. Фред не может этого понять, он слишком заклинен на происходящем, Дейл – тоже. Ты бы слышал, как Фред о ней говорил.
– Что же она может знать?
– Я думаю, она знает, она знает Рыбака. Я думаю, это достаточно близкий ей человек. Кем бы он ни был, она знает его имя, и это сводит ее с ума.
Генри хмурится и, пользуясь привычным приемом, отправляет в рот кусок стейка.
– Так ты едешь в больницу, чтобы убедить ее сказать правду.
– Да. В принципе.
В кухне повисает загадочная тишина. Генри неторопливо пережевывает мясо, потом запивает его каберне.
– Как прошло твое шоу? Все нормально?
– Как по маслу. Это милое старичье так и рвалось на танцплощадку, даже в инвалидных креслах. Только один старик мне очень не понравился. Нагрубил женщине, которую зовут Элис, попросил меня завести «Кошмар леди Магоуэн», такой мелодии не существует, возможно, ты знаешь.
– Есть «Сон леди Магоуэн». Вуди Эрман.
– Молодец. Но главное, ужасный голос у этого старика. Словно из ада. Так или иначе, но пластинки Вуди Эрмана у меня не было, тогда он попросил «Мне не терпится начать» Банни Беригэна. Так уж вышло, что это была любимая мелодия Роды. С учетом моих галлюцинаций меня словно ударило обухом по голове. Не знаю почему.
Несколько минут они молча ели.
– И что все это значит, Генри? – спрашивает Джек.
Генри склоняет голову набок, прислушиваясь к внутреннему голосу. Хмурится, кладет вилку на стол. Внутренний голос продолжает требовать внимания. Он поправляет черные очки и поворачивается к Джеку:
– Что бы ты ни говорил, ты по-прежнему думаешь как коп.
Джек чувствует, что эти слова – не комплимент.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Копы все видят несколько в ином свете, чем те, кто не служит в полиции. Когда коп смотрит на человека, он сразу задается вопросом, в чем тот виновен. Мысль о возможной невиновности просто не приходит ему в голову. Для копа, который отслужил десять или больше лет, все, кроме копов, виновны. Только большинство еще не успели поймать.
Генри точно описал жизненное кредо десятков людей, с которыми когда-то работал Джек.
– Генри, откуда ты это знаешь?
– Я могу это видеть в их глазах, – отвечает Генри. – Так полисмены воспринимают мир. Ты – полисмен.
– Я – копписмен, – вырывается у Джека. Устыдившись, он краснеет. – Извини, эта глупая фраза вертелась у меня в голове и вдруг выскочила наружу.
– Почему бы нам не помыть посуду и не приняться за «Холодный дом»?
После того как тарелки установлены в сушку, Джек берет книгу с дальнего края стола и идет за Генри в гостиную, по пути, как обычно, бросив взгляд в студию своего друга. Дверь с большой стеклянной панелью ведет в комнатку со звуконепроницаемыми стенами, заставленную электронным оборудованием: микрофон и проигрыватель вернулись из «Макстона» и теперь стоят перед вращающимся стулом Генри. Под рукой и музыкальный центр для лазерных дисков, и пленочный магнитофон, и пульт для микширования. Большое окно выходит на кухню. Когда Генри проектировал студию, Рода потребовала прорубить это окно, потому что хотела видеть, как он работает. Все провода скрыты от глаз. Аккуратностью и порядком студия напоминает капитанскую каюту на корабле.
– Похоже, ты собирался поработать этим вечером, – замечает Джек.
– Я хотел закончить две программы Генри Шейка, и я готовлю праздничный салют в честь дня рождения Лестера Янга и Чарли Паркера.
– Они родились в один день?
– Практически. Двадцать седьмого и двадцать девятого августа. Что скажешь, зажигать свет или нет?
– Пожалуй, зажги.
Генри Лайден зажигает две лампы у окна, Джек Сойер садится в большое кресло у камина, включает торшер и наблюдает, как Генри садится на удобный диван, зажигает два торшера по его сторонам. Ровный свет наполняет длинную комнату, кресло Джека стоит в наиболее освещенном месте.
– «Холодный дом», Чарльз Диккенс, – объявляет он. Откашливается. – Ну что, Генри, поехали?
