Дуло карабина уткнулось в лоб Охотника, но тот даже не пошевелился, продолжая смотреть в огонь.
– Ты чертовски прыток, стажер. Но вот как ты себя убедишь, что я не человек?
– Убью тебя без всякого удовольствия, выродок.
– Выродок? Ах, слова, слова… Вербальное выражение крайней степени неудовольствия, – пальцы Охотника ухватили карабин. – Вот только кишка у тебя тонка, сынок…
Они смотрели друг на друга.
– Сигнал от мозга к пальцу идет сотые доли секунды, – объяснил Охотник. – За это время мне ни за что не успеть увернуться, учитывая мое физическое положение и психофизическое состояние.
– Ни за что, – подтвердил стажер.
– Чистый проигрыш… мог бы быть…
– Мог бы?
Тяжелая отдача заставила стажера качнуться назад. Выбитые выстрелом комья земли разлетались в стороны, выстукивая по листьям, веткам и стволам деревьев бравурный маршик.
Нечто ледяное тончайшей паутинкой коснулось горла.
– Струнный нож, – прошептал на ухо Охотник. – Мономолекулярная нить.
Стажер покосился на карабин. Еле заметное, словно крохотная чешуйка с крыла бабочки, просеребрилось вдоль ствола, разделывая его на бесформенные кусочки, которые с тяжелым стуком падали на землю.
– Ты не учел самой малости, стажер.
Тонкая паутинка набрякла сырой тяжестью проступающей из разреза кровью, что сбегала по струне алыми крохотками и повисала, точно утренняя роса на тончайшей нити липкой ловушки.
– Ты, как всегда, не учел Высокой Теории Прививания, сынок…
Неодолимый зазор между человеком разумным и человеком воспитанным, измеримый той толикой неуверенности, которая превращает отлаженный миллионолетиями эволюции проводник между волей и действием в полупроводник, требующий охлаждения совестью, прежде чем донести безжалостный приказ до ждущего на курке пальца.
– Сворден! Сворден! – далекое эхо призрачного мира сновидений. – Сворден!
Растущее раздражение на беспокоящий крик, отвлекающий от медленного падения вниз, как сжимается атмосфера пригасшей звезды, исчерпавшей запас легкого синтеза, и теперь, лишенная поддержки раскаленного плеча лучевого давления, обрушивается в жадно распахнутую пасть гравитации, что изготовилась сомкнуть над светом неодолимый горизонт событий, и кажется, ничто не может спасти от коллапса, но тяжелые частицы, подгоняемые геометрией пространства, неохотно сходятся, одолевая собственное отталкивания, как вынужденное одиночество двоих, ненавидящих друг друга, с квантовой вероятностью алхимизирует их связь из минуса в плюс, порождая почти что любовь, и вот в чуде слияния, синтеза по-новой возгорается звездное сердце, сталкивает с себя тяжкую мантию внешней оболочки, превращаясь в новорожденный светлячок вселенной.
– Почему вы мне не рассказали? – Сворден Ферц не хотел, но вопрос прозвучал жалобой. Возможно так же вопрошал Творца Адам на следующий день после грехопадения.
От реки, что пряталась в камышах, выдавая свое присутствие тихим плеском волн, тянуло прохладным ветерком. Мировой свет угас, и небо слабо фосфоресцировало. Здесь, вблизи точки перегиба, оно и выглядело иначе – не равномерно белесая, тягучая поверхность, а нечто крупчатое, со множеством темных и светлых прожилок.
Господь-М ворошил веточкой костерок. Дым от его трубочки стелился по ветру, превращаясь в призрачные, замысловатые фестоны, похожие на кружевные манжеты, обтягивающие невидимые руки.
– Простите старика за столь глупую шутку, – после недолгого молчания ответил он. – Если бы я сразу рассказал в чем дело, вы бы согласились остаться… э-э-э… до самого конца?
– Вряд ли, – признался Сворден Ферц. – Чересчур неэстэтично. Безобразно, скажем прямо и без обиняков. К тому же я не люблю психоделики.
– Эстет, – хмыкнул Господь-М. – Вот уж кого мне еще не подбрасывала судьба, так это эстетов. Истерички, длинноволосые юнцы, мрачные старцы были, а вот эстетов как-то не случалось. До сих пор.
– Я не эстет, – предупредил Сворден Ферц. – Выгребные ямы холерных бараков не оскорбляют ни моего вкуса, ни даже, кехертфлакш, аппетита.
– Что же ему такое пригрезилось? – словно бы у самого себя спросил Господь-М, посасывая трубочку.
Молочная белизна ночи заливала все вокруг, поглотив тени и обесцветив мир. Будто смотришь на все через скверный прибор ночного видения – с непривычки глаза теряются в хаотичном нагромождении градаций серого, но затем мозг начинает рисовать более-менее внятные картинки, хотя иногда малейшее движение травинки рассыпает уже было собранную мозаику, превращает ее в нечто невообразимое, чему и слова подобрать сложно.
– Это не психоделики, – соизволил объяснить Господь-М. – Эффект брожения медоносных запасов убитого или погибшего зверя. Обычно охотники не дожидаются, когда туша, хм, взорвется, а выкачивают смесь. Получается тоже недурственно, хотя крепость, букет еще не те. Никогда не пробовали?
– Разлитые по бутылкам перегнившие внутренности протухшего чудовища? Нет, судьба миловала.
Вполне ожидаемо Господь-М рассмеялся.
– Я не очень понял о чем вы тогда толковали, – сказал Сворден Ферц. – Насчет виртуальных частиц и дробных личностях.
