Родился свободным, а стал рабом? Твоя дурость. Убил хозяина и бежал? Твоя удача. Хотел выжить, но только подстегнул смерть? Твоя ошибка. Спасая родную душу, не уберегся сам? Твоё наказание. Знаешь, раб, что из любой тьмы можно выйти к свету? Это - твоя надежда. Теперь слушай своё сердце. Считай удары.
Старый Пэйт всю жизнь, сколько себя помнил, провел в пути. Он колесил из города в город, из деревни в деревню сперва с родителями, потом с женой, затем с детьми и, наконец, с внуками. Все их нехитрое добро умещалось на четырех повозках, которые тащили четыре лошадки. За последней кибиткой, давно, еще тогда, когда дети были малы, трусила коза. Звали ее просто Козой, учили отбивать копытом счет, кланяться и выставлять рога, если кто-то чужой подойдет слишком близко.
Когда ребятишки подросли, козу откормили, вычесали, натерли рога и продали в незнакомом городе какому-то простофиле. Сошла за трехлетнюю, хотя к тому времени бегала за повозками пятый, не то шестой год. Поэтому, удачно расторговавшись, Пэйт не стал пытать судьбу и снялся с места на следующий же день. Ему было не привыкать.
Да, не было в Дальянии и сопредельных государствах таких дорог, по которым не колесили повозки старого балаганщика, как не было той грязи, которую не месили в распутицу копыта его крепких толстоногих лошадок.
Впрочем, нынешняя весна выдалась сухой. Сухой и теплой. Так что досаду учиняла разве только пылищей. А вот в прошлом годе боги, словно озлились - долго не дарили ласкового солнца, всё прятали и прятали его за низкими тучами. Тогда затяжная хмарь и ветры с гор принесли с собой промозглый холод, а с ним грудную немочь. На исходе первого месяца весны Пэйт схоронил сына и старшего внука. Те занемогли внезапно и тяжко. Покуда доехали до ближайшего города, где можно было отыскать лекаря, оба сгорели в лихорадке.
У переброжих вельдов не имелось домов. Их народ скитался на протяжении веков, зарабатывая на жизнь лицедейством, мелким ремеслом, а то и жульничеством. Поэтому старый Пэйт, как всякий, у кого нет родного погоста, похоронил умерших просто у дороги. Он запомнил название города - Ильса. Если когда-нибудь его балаган снова здесь проедет, вдруг да получится отыскать два старых холмика. Впрочем, сердце то не утешило.
Всех погостов, на которых покоились близкие ему люди, Пэйт не помнил. Отец лежал где-то под Налтом. Старшая сестра - в землях Пирру. Мать - возле деревни такой крохотной и убогой, что названия ей никто дать не додумался. Там на въезде росло огромное дерево - накренившееся и черное. В дерево когда-то ударила молния. Крона упала, остался только ствол. Вид он имел самый паскудный, поэтому название, которое мимоезжие дали селению, было еще более паскудным.
Пэйт старался не думать о том, что его мать покоится в таком поганом месте. Про себя старый балаганщик называл тот погост просто глухоманью. Ибо "погост при Горелом Уде" вообще никуда не годилось.
Невестка балаганщика умерла родами недалеко от холмов Алата. Там ее и похоронили вместе с младенчиком. Жена лежала в истоке Ллурды. Зять - в одном из лесов Килха... Одним словом, если б Пэйт задался целью объехать все могилы и навестить всех своих дорогих покойников, у него ушло бы на это несколько лет. Потому как братьев, сестер, детей и племянников схоронил он без счету. Впрочем, и его ждали где-то впереди не то погост, не то придорожная канава - как-никак шестьдесят лет уже трясся старик в кибитке и в зной, и в холод.
Балаган за эти годы опустел. Осталась сестра - кособокая Эгда, что была младше Пэйта на пять годков, две внучки-близняшки - Алесса и Хлоя, да Эгдин последний сынок - Гельт. Девчонкам-кобылицам сравнялось семнадцать, Гельту тринадцать.
Еще кочевали с ними три собаки. По одной на каждую повозку. Четвертую-то повозку, как сын помер, продали вместе с лошадью. А пес сам по себе околел с тоски.
Собаки были здоровые - той самой вельдской породы, которая искони бегала за телегами и караулила добро, детей и коней. Серые, лохматые, брылястые. Эгда с близняшками вычесывали с них шерсть. Весной и осенью - каждый день по охапке. Потом пряли и вязали носки, чулки, теплые накидки. Все это хорошо раскупалось на ярмарках. Шерсть вельдских сторожевых псов ценили за мягкость и тепло. Ну и сносу ей не было, что верно, то верно. А стоила - жалкие медяки.
Так вот и ездил себе Пэйт от города к городу, от поселения к поселению. Он, три лошади, три кибитки, три псины, две девки-трещотки, баба кособокая и мальчишка тощий. Но в Фетги случилось с ними то, чего уж много лет не водилось. Старый Пэйт взял попутчика.
* * *
Тот день выдался солнечным и немилосердно безветренным, да еще гнус вывелся, одолевал и людей, и животных. Лошадки остервенело били хвостами, а псы, трусившие в тени кибиток, то и дело трясли башками. Мошка роилась так густо, что воздух казался серым.
Пэйт клял гнуса, погоду, Эгду, которой загорелось расхвораться спиной, близняшек, в очередной раз затеявших перепалку. Досталось даже молчаливому Гельту, что забыл на последней стоянке топор. Балаганщик понимал - по уму надо отправить парня обратно за пропажей. Кто ж добром разбрасывается? Но от одних мыслей о повороте назад, у старика начинали ломить немногие остатки зубов. Вельды считали возвращение самой дурной приметой.