— Ого! Знаете французский? Немецкий?
— Французский в школе учу, но говорить пока не умею. Зато другие... — Валериан задумался и начал подгибать пальцы сначала на правой руке: — Армянский — родной. Теперь русский. Могу говорить с турками, персами, грузинами. Объяснюсь с лезгинами, аварцами...
— А это что ещё за Гоги с Магогами?
— Долго объяснять, — уклонился Валериан от ответа.
— В нашей армии их пока не было. Значит, язык для военного человека ещё бесполезный. А вот с немцами-командирами фриштыкать придётся. Говорите — в полковую школу ходите? История, география, арифметика... Знаю, слышал, хвалят вас. Говорят, что прилежны и соображаете хорошо. Теперь за языки принимайтесь. Пригодятся, господин прапорщик.
— Точно так, — отчеканил Мадатов.
Бутков засмеялся и хлопнул его по плечу:
— Что-то мы с вами, прапорщик, опять к субординации подвигаемся. Никуда нам от военной службы не деться. Значит, говорите, мало стреляем, много ружьями машем. И маршировать вам не нравится? Тянуться в карауле, на вахт-параде?
На эти вопросы Валериан отвечать не решился.
— Знаю, что недовольны. Думаете сейчас — не за тем в армию шёл. Но здесь, видите ли, Мадатов, как посмотреть. Строю учиться надо. Армия без строя — стадо. Фельдмаршал Миних, когда к Дунаю войско повёл, поставил его одним огромным каре. Пехота — десятки тысяч — четыре фаса. Кавалерия, пушки, обоз — в середину. И только так смог выстоять против турок.
— Такой огромный квадрат. — Валериан покачал головой. — Такой неуклюжий. Чтобы приказ передать, целый день нужен.
— Правильно мыслите, Мадатов, очень правильно. Потому фельдмаршал Румянцев уже дивизионные каре придумал, полковые. Но строй всё-таки сохранил. Когда солдаты плечом к плечу держатся, они втрое сильнее, вчетверо, в десять раз! А коли сломается построение, остаётся одна толпа. Побежит толпа на толпу... — Поручик махнул рукой. — Там уже как повезёт. Нам же не случая ждать, нам побеждать надо.
— У нас в горах два человека могут тропу держать против сотни. Пока вода есть, порох, свинец, никого не пропустят.
— Если случится к вам горы прийти, тогда вы нам, Мадатов, сию науку и обрисуете. А пока воюем мы на равнинах. С французами, пруссаками, татарами, турками. И побеждаем. По науке, обрисованной нам, — Бутков поднял указательный палец, — Александром! Васильевичем! Суворовым!
Мадатов даже остановился:
— Я слышал это имя. Вы с ним служили?
— Чуть-чуть застал, несколько месяцев. — Бутков расстроился и покачал головой. — Но дядя мой был майором в Фанагорийском. Пока не искололи штыками. Он мне многое рассказал. И как воевал Александр Васильевич. Как учил... Представляешь, Мадатов...
Поручик увлёкся и перешёл на «ты», но оба офицера и не заметили неуставного обращения.
— На учении полковом два батальона в двухшереножном строю атакуют друг друга на скором шаге. Барабаны, трубы, «ура» и — не останавливаясь, строй сквозь строй, лицо в лицо, только остриё штыка чуть в сторону, чтобы не покарябали до смерти. А потом эдаким же образом против конницы!.. Вот это выучка!
— Так почему же мы сейчас на плацу только носки вытягиваем?
— А ты, прапорщик, видел, как фельдмаршала хоронили? Гвардию провожать не пустили. Два гарнизонных батальона за гробом Суворовским шли! Стыдно, Мадатов, стыдно!.. Ему, курносому; только со шляпами круглыми воевать, да с юбками бабскими.
— Это вы о?..
— Да, прапорщик, да!
Разгорячившийся поручик махнул рукой, показывая в сторону Мойки, где уже вставали над городом стены нового императорского дворца. По белым деревянным лесам ползали чёрные муравьи — рабочие таскали наверх тяжёлые «козы» с красными кирпичами.
— Плохо сейчас служить, Мадатов. Офицеры из гвардии бегут сотнями. По семейным делам просятся, по болезни, только б разрешили в отставку. В конном полку знакомый за год от поручика до полковника доскакал. Потому что все старшие выбыли. — Бутков схватил Валериана за плечо и притянул к себе ближе: — Не нужны императору офицеры. Не на-до-бны!
— Я видел, — осторожно начал Валериан. — Я видел, как император отправил капитана на гауптвахту. Офицер шёл в тяжёлой бобровой шубе, а денщик за ним нёс шпагу и пистолеты.
— Слышал я это дело, — неохотно отозвался Бутков. — Что скажу тебе — здесь прав был курносый. Разболталась гвардия при матушке, разболталась! Иные службу забыли вовсе. Многие и вовсе её не взяли. Что тут говорить, прапорщик, когда меня самого чуть ли не от рождения в полк рядовым записали. Я ещё, может, под стол пролезал, а уже — унтер Преображенского. Но как только смог ружьё в руках удержать, прискакал в Петербург, явился в полк и с тех пор служу честно... Но он же не с наглецами, он с армией всей воюет, Мадатов! Со своей армией, прапорщик, не с чужой! Тут случай был, Бенигсен ему не понравился. Курносый трость поднял и — галопом, словно в атаку. А генерал шпагу поднял и ждал. Хватило ума Павлу Петровичу — отсалютовал и мимо промчался. А то ведь старик ему такого позора ни за что не спустил бы.
