Мадатов успел забежать вперёд и стал перед выходом. Два часа он провёл в палатке бушующего Буткова с одной только целью — не дать подполковнику выскочить наружу. Не пустить пьяного батальонного командира искать правды у командующих армией, корпусами, дивизиями. Два раза ему пришлось оттаскивать подполковника от выхода силой. Тот ещё был относительно трезв и только изображал намерение, не предусмотренное артикулом. Но теперь он набрался уже изрядно и рвался вон, на лагерные проспекты вполне искренне.
Откинулся полог, и в палатку шагнул Земцов. Валериан обрадовался подмоге, но понимал, что, решись Бутков в самом деле отправиться к генералам, они вдвоём трезвые его одного пьяного не удержат. Втроём, с Сергачёвым, они могли бы управиться, но унтер вряд ли осмелится урезонивать командира силой.
— A-а, майор! — Бутков раскинул длинные руки, словно хотел обрушить полотняные стены на головы всем собравшимся. — Что скажешь теперь, Земцов?! Чем похвастаешь?!
— Люди разошлись по палаткам. Каптенармусу приказано выдать водки двойную порцию. Раненые отправлены в госпиталь. Двое — кончились. Думаю — сердце не выдержало.
— А как у меня оно держит?! — вдруг зашептал Бутков. — Мне и то удивительно это! А?!
Земцов, не отвечая, прошёл к столу, поднял и поболтал в воздухе штоф. Сам налил в подставленную унтером третью чарку, выпил и выдохнул с силой.
— Один пьёшь, майор? С нами брезгуешь?! — Голос Буткова набирал прежнюю силу. — Ты с Мадатовым выпей! С ним можно! Он ещё чистый! А со мной — нет! Я же в своих приказал...
— Не трави душу, Иван, — грубо оборвал командира Земцов. — И свою, и нашу. Все мы там были. Все хороши. Все в ответе.
— Нет, Пётр Артемьевич! Ты мою вину к себе не примеривай. Кто командует батальоном? А?!
— Ты. Ты командуешь, подполковник Бутков.
— А значит, — подполковник помотал опущенной головой, — я прежде всех и ответствен. Я отдал приказ стрелять! Я и в штыковую повёл батальон!
— Ия приказывал, — Мадатов решил, что он тоже не должен отмалчиваться. — Два залпа от моей роты ушло.
Но Земцов покачал за спиной Буткова ладонью: мол, не надо, молчи, капитан, пускай его корчит, пусть вытошнит всё до донышка.
— А ты знаешь хоть, Мадатов, кто это был?! Фанагорийский полк! Любимый полк генералиссимуса! Суворовские богатыри! А мы их — пулями! Нет больше Фанагорийского гренадерского. Сергачёв, где ты?!
— Они во рву положили более половины, — заметил Земцов.
Бутков отбросил чарку и обернулся:
— Они? Нет, — это мы гренадеров наших повыбили!
— Больше половины их полегло под турецким огнём, — стоял на своём майор.
— Да. Половину полка турки повыбивали. А оставшихся — мы, егеря!.. Они-то думали, что спаслись, а тут навстречу седьмой егерский! Чтоб ему!.. Нам!.. Сергачёв! Что копаешься, унтер?!
Бутков схватил и осушил одну за другой все чарки, что Сергачёв приготовил для трёх офицеров, и вдруг ослабел как-то внезапно. Покачнулся, осел. Унтер подхватил его мигом под локоть и с помощью подскочивших Мадатова и Земцова провёл, протащил к постели. Подполковника уложили на бок, но он опрокинулся на спину, закрыл глаза и оскалился.
— Да, — протянул Земцов, — от больной совести только одно лекарство. Водка, водка и ещё раз водка. Пока не заснёшь.
— Но ведь надо же и проснуться, — усомнился в действенности лекарства Валериан.
— И снова — водка, водка, ещё раз водка... И так далее, сколько потребуется. Доколе не засохнет, не зарубцуется. — Он помолчал, оглядел спящего командира. — Здесь нам более делать нечего. Сергачёв за ним приглядит. Водки хватит, Евграф?
Унтер-офицер сделал обиженное лицо — что же я, ваше благородие, службы своей не знаю?
— Смотри только: если понадобится, мигом на бок переворачивай. А то ещё захлебнётся.
— Не извольте беспокоиться, не впервой.
— Ну, а мы с вами, штабс-капитан, прогуляемся, пожалуй, по лагерю. Не у одного подполковника сегодня совесть болит и душа пламенем пышет. Боюсь, нам с вами до утра на ногах оставаться. Пойдёмте, князь, понесём свою службу дальше...
Земцов вышел, Мадатов поспешил следом. Первый раз армейские сослуживцы именовали его по титулу. И кто же — сухой и жестковатый майор, что постоянно указывал командиру роты на непорядки в лагере, на сбои в строю, на... да мало ли упущений бросается в глаза опытному офицеру. До сих пор Валериану казалось, что Земцов его слегка недолюбливает, видит, может быть, в нём любимчика батальонного командира, бывшего гвардионца. Теперь Мадатов почувствовал, что его признали своим.
