Но Приовский и Ефимович уже торопились строить свои батальоны.
— Мадатов и Березовский шагом для сбережения лошадей. Остальные за мной, рысью! Марш!
Валериан глянул наверх. Солнце уже перевалило зенит и начинало клониться налево. Шёл пятый час битвы под Батином. Артиллерия гремела уже много западнее, и, значит, победа клонилась на сторону русских...
— Государю императору — ура!
Ура! — гаркнули с раскатом довольные александрийцы вслед своему полковнику.
Валериан кричал вместе со всеми, едва ли не громче, чем остальные. Впрочем, ему и полагалось быть самым неистовым. Уже сколько часов кряду офицеры его полка праздновали очередной знак отличия, присланный их товарищу из Петербурга.
— Давай, Мадатов! — крикнул, усаживаясь на место, Ланской. — Напомни-ка нам государево слово...
Валериан остался стоять и даже не потянулся за листом, на который переписан был монарший указ. Он столько раз его перечитывал сам, столько раз читал сослуживцам, что выучил наизусть каждое слово, каждую запятую.
— В воздаяние отличной храбрости, оказанной вами в сражении против турок... Мы всемилостивейше жалуем вас кавалером ордена Святого Георгия 4-й степени... Пребываем вам благосклонны — Александр...
— Государю императору — ура! — Это подскочил уже Ефимович. И офицеры радостно осушили снова наполненные уже чарки.
— Хорошо, Мадатов, просто отлично, — сказал Ланской. — А напомни-ка нам, товарищам, какие ещё ордена тобой заслужены...
Валериан перечислил — Анны 4-й степени, Владимира тоже 4-й степени, Анны 2-й степени и золотая шпага «За храбрость». Александрийцы приутихли, кое-кто почесал лоб, позавидовав.
— Но это, ротмистр, все на земле. Все службой егерской. Так?
Валериан согласился.
— А Георгий у тебя первый за гусарскую службу. Потому он самый должен быть дорогой. Ведь так?
— Так! — кивнул Валериан, широко улыбаясь. — Гусарский — он самый должен быть дорогой!
— Я скажу вам, александрийцы: капитан Мадатов седьмого егерского сражался храбро и по праву сделался известен многим и многими же орденами отмечен. Но ротмистр Александрийского гусарского князь Мадатов дерётся совсем не хуже. А может быть, даже лучше!.. Гусары! За нашего друга! За князя Валериана Мадатова! За храброго офицера и достойного человека! Ура!!!
Валериан вдруг почувствовал, что у него почему-то повлажнели глаза. Он часто заморгал, стараясь осушить непрошено подступившую влагу, но его уже обступили вскочившие офицеры, тянулись своими чарками, кричали, обнимали, хлопали по плечам. И он сам кричал, чокался, обнимался... Валериан понял: он со своими, среди своих, рядом с товарищами. И он сделался счастлив...
В сенях Валериан стряхнул снег с кивера и шинели, зашёл в комнату. Поморщился, почувствовал затхлый воздух, знакомые запахи прокисшей каши, перебродившего хмельного, немытого тела. Тряпки, которыми затыкали щели в окне, ещё и задерживали тусклый свет пасмурного декабрьского дня. Темно было в логове, смрадно, душно, тоскливо.
Бутович лежал на раскладной койке в сапогах, в мундире. Только сброшенные рейтузы[26] валялись рядом с постелью. На груди штабс-ротмистр держал гитару, лениво перебирал струны, напевал голосом, охрипшим от простуды и пьянства.
Увидев входящего эскадронного командира, он сделал попытку встать, но лишь приподнял голову и тут же уронил её на подушку.
— Здравия желаю, ваше благородие, господин майор! Кавалер Георгия, ну и прочих орденов, полученных...
Мадатов, не отвечая, прошёл дальше и стал перед печкой. Два часа он провёл в конюшне и продрог почти до озноба.
Осенью, перед самым концом кампании 1810 года, наконец-то он получил то, что считал давно заслуженным. Императорским указом он награждался орденом Святого Георгия четвёртой степени, того, что носили на груди, точнее, в петлице. А кроме того за лихую атаку под Батином получил производство в майорский чин и теперь держал под рукой сразу два эскадрона — свой и Осипа Березовского.
Не обошли и других офицеров. Павел Бутович тоже шагнул одной ступенькою вверх, став штабс-ротмистром. Храбрый и добрый Милкович ждал эполеты поручика, но погиб в сентябре во время короткой стычки с шайкой разбойников видинского Мулла-паши.
Зато неожиданно офицерский чин получил вахмистр Фома Чернявский. За храбрость, ловкость, распорядительность и прочие свойства, которыми бывший вахмистр отличался именно в пример многим поручикам и корнетам. Об этом на полковом обеде заявил, подвыпив, полковник Ланской. Ему никто не перечил.
Перед новоиспечённым поручиком унтеры и рядовые тянулись едва ли не больше прежнего, если такое было возможно. Но между собой величали его так же Фомой Ивановичем, поскольку отчество почитали поболее чина.
