Боги велели кейне жить и сами ее короновали.
Кто посмеет нарушить их волю?
На следующее утро кейне вновь вышла к людям, и на черных волосах сияла золотом корона из сплетенных оленьих рогов. Тяжела она была, но гордо держала кейне голову. И так обратилась она к людям.
– Последним желанием моего дорогого мужа, – робкая слеза скатилась по щеке, оставив след на золотой пудре, которой покрыли лицо кейне, – было доставить удовольствие своим подданным. И я, волей богов занявшая его место…
Нежная рука взметнулась, коснулась короны и бессильно упала. А кейне покачнулась, но устояла на ногах.
– Я не смею нарушить его слово. Игры будут длиться еще два дня. И все, кто прольет свою кровь на этой арене…
За ночь рабы вычистили ее и вновь засыпали толстым слоем белого речного песка.
– …сделают это во славу Вилхо Кольцедарителя. Пусть боги примут этот дар!
Так сказала кейне, и жрецы, подхватив ее под руки, помогли сесть на кресло с высокой золотой спинкой. По правую руку кейне встал Ерхо Ину, чья массивная фигура заслонила и жрецов, и Советников. У ног кейне опустился на меха ее брат. И стяг с медведем Ину вклинился меж золотых оленьих, приспущенных в память о славном кёниге.
Тело Вилхо обмыли, натерли маслами, настоянными на особых травах. Бороду уложили, волосы заплели в семь поминальных кос, в каждую из которых вплели по косточке. В рот вложили пергамент с начертанной на нем молитвой. И, подвязав челюсть полотняной лентой, наложили на лицо маску.
Вынесли Вилхо, усадили на высокое кресло, привязали руки к подлокотникам, а на плечи, как прежде, плащ, горностаем отороченный, набросили.
Издали живым казался кёниг.
И многим казалось – улыбается он, глядя на происходящее внизу. По нраву душе Вилхо, что длится празднество, что сходятся бойцы во славу его, что льется на речной песок алая кровь.
Рядом бесновались собаки. Клетка их стояла напротив моей, и псы, чуя близость зверя, исходили лаем до хрипоты, до пены, до сорванных глоток. Они снова и снова бросались на прутья, чтобы убедиться – клетки прочны.
И я, поначалу с опаской следившая за собаками, постепенно привыкала к лаю.
Привыкнуть можно, оказывается, ко многому.
Например, к зверинцу. И к новой клетке, куда меня перегнали, подталкивая длинными острыми кольями. К сырому мясу, которое мне пытались скормить с прежним упорством. Голоду. К соломенной подстилке. Поилке звериной. И людям, что потянулись вереницей. Вновь любопытные, жадные до нового. Здесь, во дворце, было не хуже и не лучше, чем на заднем дворе отцовского дома. Знать бы еще, что с Олли случилось. Жив ли?
Я могу спросить у сестрицы, которая заглядывает каждый день и дарит мне яблоки. Это не милосердие, скорее уж игра в него, новая и увлекательная. Но пока она длится, я могу бороться с голодом. И задай я вопрос, Пиркко ответила бы. Но скажет ли она правду? Или увидит еще одну возможность ранить меня?
Я вижу, что ей нравится причинять боль. Не по ней, по глазам девочек-служанок, в которых поселился страх, по разбитым их губам, по длинным царапинам на щеках и шее, следам от пощечин. Ногти у Пиркко длинные, острые. А в последнее время она и вовсе повадилась ходить с плетью.
– Ты плохо выглядишь, – сказала она мне как-то, присев на резную скамеечку, которую носили за Пиркко, как носили кувшины, поднос со сладостями, зеркало и сундучок, окованный серебром. Меха, опахала и белоснежные тончайшей бязи платки. – Ты грязная.
Она брезгливо кривит носик.
Я действительно грязна. В клетке не убирают. Вернее, смотритель иногда сует сквозь прутья крюк, кое-как выгребает старую солому, а потом также издали, дрожащими руками, заталкивает свежую. Воду в корыто доливают, и я уже наловчилась умываться ею.
– Мой муж желает посмотреть на тебя. Пожалуй, я прикажу подать тебе воды и убраться. Он очень не любит вони.
Ее приказ выполняют, и дверь клетки приоткрывается, но за нею меня стерегут два десятка аккаев. Только у служителей все равно руки дрожат. Но ослушаться кейне они не смеют.
Ее муж в точности таков, как рассказывал Янгар. Кёниг Вилхо Кольцедаритель невысок, тучен и болен. Запах болезни пробивается сквозь аромат розового масла. Его окружают рабы, поддерживают под руки, а порой и вовсе несут, приподняв грузное тело над полом. И тогда голова кёнига мотается влево-вправо, словно позолоченный шар на нити шеи.
У моей клетки кёниг задержался надолго. Он разглядывал меня с детским любопытством и, вытянув руку, капризным тонким голосом спросил:
– А почему она голая?
Потому что никто не подумал поделиться со мной одеждой. И Пиркко мягко ответила:
– Она ведь нежить.
Ее супруг дернулся и повис в руках рабов, разом вдруг утратив интерес.
– Хорош, правда? – Пиркко появилась на следующий день.
Я промолчала, а она, окинув меня взглядом, сказала:
– Уже недолго осталось. Арена построена.
И тем же вечером меня перегнали в клетку, тесную даже для человека, а клетку погрузили на повозку.
