- Это мне тоже напоминает один афоризм, - рассмеялся Михаил. - Голубевод говорит: "Не понимаю, как это можно быть кролиководом!"
- В самую точку, - согласился Урманцев и, прищурившись на солнышко, сладко вздохнул. - Хорошо, брат! Весна, тает все... Кстати, о таянии... У того же Нернста, говорят, стояла на столе пробирка с дифенилметаном, который плавится при 26 градусах. Если в одиннадцать часов утра кристаллы начинали таять, Нернст говорил: "Против природы не пoпpeшь!" И, захватив полотенце, отправлялся купаться на реку.
- Тонкий намек на купание? Хотите примкнуть к здешней команде моржей? Они каждое утро отправляются к местной проруби. Могу проводить.
- Экий ты злюка, право... Я ведь к чему весь разговор-то веду? Пойдем в буфет, хоть пива выпьем. У меня ведь, черствый и неделикатный ты человек, вчера предварительная защита была...
- Ну! Что же вы молчали, Валентин Алексеевич?!
- Да ты разве поймешь, - притворно вздохнул Урманцев и обреченно махнул рукой. - Ты не поймешь мятущуюся душу и не пойдешь с ней в буфет.
- Пойду! Пойду, Валентин Алексеевич. В буфет пойду. Я - такой...
- Тогда в темпе.
Они попросили четыре бутылочки "двойного золотого". Валентин Алексеевич поймал убегающую через край пену губами. Потом взял стакан и быстро выпил. Второй стакан он осушил уже мелкими неторопливыми глотками. И только после этого, всыпав в пиво соль, которая закипела на дне стакана мельчайшими белыми пузырьками, стал медленно цедить напиток сквозь зубы.
- Дюжину раков сюда бы! Или, на худой конец, сушеных креветок.
- Можно еще моченый горох или соленую соломку, - поддакнул Михаил.
- Соленые бублички тоже очень хороши.
- Эстонцы берут к пиву салаку, - Михаил едва заметно улыбнулся.
- Датчане предпочитают плавленый сыр с перцем.
- А чехи - роглики с крупной солью, укропом и тмином.
- Зато английский докер всему предпочтет булку и коробку крабов.
Михаил засмеялся и, поперхнувшись пивом, закашлялся.
- Сдаюсь, Валентин Алексеевич! - сказал он, откашлявшись. - Вы гурман и знаток, а я только сын лейтенанта Шмита. Расскажите лучше, как прошла предварительная защита.
- Тяжело прошла. Со скрипом.
- Иван Фомич?
- И он тоже. Но особенно кипятились престарелые кандидаты. Один из них так прямо и сказал: "Я, дескать, Валю еще студентом помню, а он уже в доктора лезет"...
- Ну и...
- За меня академик один вступился. Очень остроумный мужик. "Правильно, говорит, - вы рассуждаете. Абсолютно верно. Дадим ему докторскую степень лет в семьдесят, чтобы через год он благополучно скончался от инфаркта". Тут, конечно, поднялся хохот. Кто-то вспомнил про Эйнштейна и Галуа... кто-то привел данные, что средний возраст нобелевских лауреатов по физике тридцать два года - в общем, сошло.
- Неужели только об этом и шла речь на защите?
- О чем же еще? Ведь все свои! Работа моя им уже в зубах навязла, сколько раз слушали... Потому-то и возник сей глубоко принципиальный спор. Многое еще в нашем научном деле предстоит налаживать... Многое!
- Главное, что хоть кончилось все благополучно.
- Да. Выпьем.
- А Иван Фомич что?
- О! Этот иезуит. Игнатий Лойола! Он облил меня тягучим потоком патоки. Хвалил и превозносил до небес. Называл меня великим, гениальным и все такое прочее.
- Зачем?
- А ты не понимаешь? Чтобы вызвать противоположный процесс. Он набивался на возражения. А чем ему можно было возразить? Только тем, что я не великий и не гениальный. Пусть это тривиальная истина, но если ее вещают на предварительном обсуждении, впечатление получается неважное. К счастью, все поняли, к чему он клонит, и фокус не удался. Поэтому в конце обсуждения он еще раз взял слово и, как он сам выразился, честно и нелицеприятно заявил: "Хотя я не сомневаюсь, что работа выполнена на высоком экспериментальном и теоретическом уровне, но не подождать ли нам результатов космической проверки". Каков?
- Беспринципный человек.
- Ладно, бог с ним. Директор ему популярно объяснил, что к чему.
- А он что?
- Берет двухмесячный отпуск. В Мацесту поедет.
- Неужели он так и будет портить людям кровь?
- А что с ним можно поделать? Человек он ловкий и, где надо, тихий и ласковый. В одном он только ошибся.
- В чем?
- Он делит людей либо на дураков, либо на себе подобных. В этой ограниченной схеме слишком мало степеней свободы, чтобы можно было спекулировать до бесконечности. Вот его и раскусили. Вчера я это хорошо понял. И он по-своему тоже это понял. Теперь ему будет среди нас нелегко. Придется либо перестраиваться, либо искать себе другую фирму. Сама наша жизнь исправляет таких людей. Так-то, брат.
- Вы думаете, он исправится?
- А куда ему деваться? В душе-то он, конечно, не переменится, но вести себя станет приличней. Вот увидишь, каким он вернется из Мацесты. Человек он хитрый и сам себе не враг.
- Посмотрим...
- Да, почему ты не публикуешь свою статью?
- Какую статью?
- А ту, что мне показывал. Об энергетическом расщеплении вакуума.
- Это не моя статья. - Подольский покраснел и отвернулся.
- А чья? - удивился Урманцев.
- Ее выдал Черный Ящик. Я давно хотел рассказать вам, но было стыдно... Это все время не давало мне покоя... Мучило.
