Семену было все равно, какие старику годы и какой снеток; ему хотелось рассказать про свое, да трудно было приметнуться, чтобы к слову пришлось. Оглянулся на жену. Та сидела боком, отвернув в сторону широкое лицо с бледным, растянутым ртом.
– Та-ак.
Теперь уж ничто не могло его удержать, и он начал просто:
– А мы новгородские. Боровичского уезда. Везу на церковное покаяние.
Он остановился, но так как никто не расспрашивал, то стал рассказывать сам:
– На церковное, значит, покаяние, ее, значит, Варвару, жену. Дело то до следователя довел.
Варвара поднялась со ступеньки, ощерила белые, частые зубы, как злая кошка и, отойдя подальше, встала, облокотясь обоими локтями о борт.
Дальше уйти было некуда. Там густо сидели богомольцы, – не по головам же шагать!..
А тут все-таки не все слышно, что Семен рассказывает. Отдельный слова, однако, долетали.
– Всей деревней жаловались… Ванька Цыганов всех баб… Следователь… Варвара жена…
Варвара втягивала голову в плечи и щерила зубы. Но он все говорил и говорил:
– Варвара, говорю, Варвара, говорю… Я, грит, целовалась… Приговорить нельзя, а церковное покаяние. Рассказывает, рассказывает десять месяцев все тоже самое. Вот теперь в дороге на чугунке, как заведенный, на стоянках, в Архангельске на подворье, где только порожние уши найдутся, туда и турчит. С тех пор, как «это» случилось, как прибежала соседка Ерохина с поля, сорвала с себя платок и голосом вопила, что ее Цыганов обидел, и выскочила бабка Митрофаниха и стала кричать, что внучке ея, Феклушке, Цыганов тоже проходу не дает. И еще выбегали бабы и девки и все злобные, белые, со сбившимися платками, ругали Цыганова и грозили жаловаться и выгнать его из деревни. А Варька Лукина, заметив ее, Варвару, в окошке, стала врать, что видела ее с Цыгановым во ржи:
– В обнятку! В обнятку шли!
Вот с тех пор бросил Семен работу и стал рассказывать.
Пошел свидетелем по Ерохинскому делу, рассказывал следователю про Варвару, просил, чтобы ее судили и наказали. Таскал с собой и Варвару и всюду, на постоялом дворе и в городе на ночевке и встречным на дороге все рассказывал и рассказывал. Первые дни приметывался к Варваре, начинал ласково, называя по старому Варенькой.
– И скажи ты мне, Варенька, как же это так у вас вышло. Обстоятельно скажи.
– Чего вышло? Ничего не вышло.
Тогда он весь багровел, борода рыжая кровью наливалась и голос ему перехватывало.
– Ах, подлая! Ах, гадюка! Мужу венчанному такие слова говорит… А? Это кому? Это мужу!
И весь день моталась Варвара по дому, не то работая, не то тычась из угла в угол, ища как бы дальше уйти, чтобы не слышать.
Цыганова не было видно. Ушел в город в извозчики. Бабы стали успокаиваться. Только вечером на речке, стуча вальками по мокрому холсту, заводили девки в пересмешку питерскую песню, пищали переливными комариными голосами:
А Семен все допытывался, все допрашивал, все рассказывал. Варвара стала отмалчиваться и у следователя на допросе по Ерохинскому делу отвечала упорное новгородское «а мне не к чому».
Так и жила. Днем молчала, ночью передумывала, переглядывала. Слышала снова бабий визг по деревне, видела белую, бешеную злобу. Осатанели все. И сколько их набежало! Рябая Маврушка и та кричала, словно бахвалясь:
– А меня, думаете, не трогал? И меня трогал! Только я молчу. А уж коли все говорят, так и я скажу.
Рябая и та туда же. А парни смеялись:
– Ай да, Маврушка! А у самой тело, как у медведицы.
А Ерохина причитала:
– Я себя, может, восемь лет соблюдала, а он, проклятущийся, накося!..
И все тряслись от ревнивой злобы и кричали, словно бахвалились:
– А я! А меня!
Хитрый мужик, прозванный Котом, пощурился лукаво.
– Больно вы, бабочки, сердитыя. И с чего бы это так-то? Ась?
Видно, понял что-то.
Подошли к Соловкам утром рано под заутренний звон.
На берегу встречать вышли монахи и чайки.
Монахи все худые и строголикие. Чайки крупные, плотные, чуть не с гуся величиной, ходили в перевалку и озабоченно по хозяйски переговаривались. Пароход разгружался медленно.
Еще часть богомольцев собирала свои котомки, как уже вернулась со Святого озера успевшая выкупаться в его ледяной воде старуха, жена кудрявого рыбака. Она шла в чистой холщевой рубахе и умиленно улыбалась фиолетовыми от холода губами.
Отец-гостинник, высокий монах с расчесанной бородой, распределял приезжих, кого куда. Народу наехало много, и, за неимением места, Рубаевых поместили в дворянскую комнату. Эта дворянская комната, большая, беленая, в два окна, перегорожена была на три закуточки. Одну занимал учитель с женой, другую, самую большую с тремя кроватями и диваном, целая компания: приезжий игумен восточного типа, красивый и нарядный, переодетый священником для удобства в пути.
– Монахов, заметил я, не любят и за все осуждают. Зачем курит, и зачем рыбу ест, и зачем чай с сахаром… А где в дороге устав соблюдать? Ну, вот, в священническом одеянии соблазну меньше.
