С утра она проснулась, когда Саша резко сел на постели. Вид у него был такой, как будто накануне они уговорили ящик пива на двоих - опухший и ошалелый. Саша молча слез с постели и побрел в ванную. Добрых полчаса из ванной слышался плеск воды, наконец, Саша вернулся голым до пояса, на ходу вытирая мокрые волосы чем-то, на полотенце непохожим.
– Саш, а Саш… это вообще-то майка. Твоя. А полотенце там есть…
– Тьфу, бля! - выругался Саша, разглядывая мокрую и мятую майку. - Хорош, нечего сказать. Голова квадратная и циркулем идет…
– Тебе что ночью снилось? - спросила Танька, любуясь его фигурой. В нем не было ничего от показушной красоты культуристов - было только хорошее сложение и красивая "рабочая" мускулатура.
– Потом расскажу. Мне ехать пора. К вечеру вернусь.
– Ты хоть высохни.
– Некогда. И так уже проспал. Теперь лишь бы не опоздать.
Танька опять осталась одна, но с гитарой и стопкой книг время летело куда быстрее. Сочинилась новая песня и подобралось несколько старых. Среди книг нашелся нечитанный еще Сапковский и знакомый наизусть "Час быка" Ефремова, примечательный удивительным количеством опечаток на страницу. Танька взялась читать обе книги по очереди, по главе и добралась до середины. Саша задерживался. Танька осознала, что давно не ела, полезла в холодильник, взяла ветчину в нарезке и принялась ее есть, разумеется, без хлеба. Потом была уничтожена сырокопченая колбаса и сырые сосиски. Зачем портить приличный продукт варкой, Танька никогда не понимала.
Набитый желудок способствовал меланхолии. Танька опять полезла в ванную, напустив себе теплой воды. Мыться она могла раза четыре в сутки, а в воде сидеть - часами. Вода успокаивала. Пена лопалась на коже, лаская ее. В воде было хорошо. Только в ванной отпускала сосущая боль под ложечкой, и не хотелось ни о чем думать, и ненадолго получалось - не вспоминать.
А забыть совсем - не получалось. Неподвижное тело на полу, кровь на стенах, рукоять ножа. Эти картинки преследовали ее уже который день.
– И мальчики кровавые в глазах… - задумчиво сказала вслух Танька. - Интересно, когда я увижу, как разлетаются
Об убитом недавно - ее руками убитом - бывшем муже Танька вспоминала вскользь. Конечно, она сожалела о том движении, что привело к убийству. Но это было довольно абстрактное сожаление. В конце концов, это был несчастный случай. Чистой воды самооборона. Неизвестно, что с ней мог бы сделать хоть и не особенно сильный, но пьяный парень в явном аффекте.
Заскрежетал замок, послышались шаги. Таньке нравилась походка Саши. Одновременно мягкая и легкая, но какая-то весомая. Сразу было ясно - сильный человек идет. Сильный и тренированный. "Как же мне везет в последнее время на настоящих людей", - подумала она. "Что же раньше так не везло?"
– Тань, заканчивай заплыв. Какой-то енот-полоскун прямо…
– Сейчас вылезу, - рассмеялась Танька, вставая и отжимая намоченные концы волос. Она натянула на себя майку и дурацкие расклешенные брюки, которые ее уже порядком задолбали. Да еще и измялись в придачу к и без того жуткому виду и ярко-красному цвету. Очень хотелось влезть в старые потертые джинсы, ну, на худой конец - в камуфляж.
Саша уже делал чай. Вид у него был какой-то все еще странный и заторможенный. Таньке это совсем не понравилось. Телохранителю, по ее представлениям, полагалось быть в отличной форме двадцать четыре часа в сутки. А тут то кошмары ему по ночам снятся, то выглядит как обкуренный. Нехорошо как-то.
В кружки опять плеснулась янтарная жидкость, приятно запахло коньяком и свежей заваркой. Саша долго и задумчиво смотрел в кружку, наконец, потряс головой, словно стряхивая с себя что-то невидимое, но липкое.
– Так. О делах наших грешных. Паспорт тебе сделан. Вполне приличный, и в гостиницу, и на улице сгодится. И билеты покупать можно. В пределах СНГ. За границу я бы не стал пробовать, хотя клялись и божились, что паспорт прямо идеальный.
– Покажи.
Саша извлек из кармана джинсов документ в прозрачной обложке. По нему Танька оказалась Тамарой Генриховной Розенберг. Лицо на фотографии каким-то чудом походило на нее, особенно со стрижкой, хотя волосы нужно было перекрасить в более темный оттенок. Но имя и фамилия ее убили наповал.
– Саш, ну куда с моей рожей из себя еврейку изображать? У меня же на лице надпись - костромская губерния.
– А я похож на еврея?
Танька задумчиво рассмотрела его в фас и в профиль.
– Да вроде не похож…
– А тем не менее моя мать - чистокровная еврейка. Так что вполне нормально. А теперь о делах потусторонних. - Саша еще раз полез в карман и извлек оттуда помятый лист бумаги для принтера, сложенный раз в восемь. Развернул, еще раз задумчиво разглядел и передал Таньке.
Танька взяла лист. На нем уверенной, хотя вовсе не привыкшей к рисунку рукой, скорее - рукой чертежника были нарисованы два летных средства. И оба они были Таньке прекрасно знакомы.
