Усевшись после ужина на завалинке. Шеркей, как всегда, погрузился в размышления — стал припоминать, что он сделал за день. Лопату для веянья подправил, привез из оврага два воза камней для бани. Только и всего. А ведь намечал мякинник починить, гужи натянуть на большой телеге. Нет, если так работать, то в люди никогда не выйти. Совсем обленился. А о бережливости и говорить нечего: взял и отдал за здорово живешь штаны и поясок Тухтару. Разве не дурень? И так бы проходил парень. Щеголять вздумал, голодранец. Джигитом стал. Ильяс целыми днями на палке скачет, говорит: «Я Тухтар». Отхлестать бы этой палкой по заду хорошенько, да руки все не доходят.
Да, распустились, распустились все в семье. Ослабил Шеркей вожжи, избаловал домашних. Скоро все от безделья станут в лошадки играть, как Ильяс.
Во дворе показался Тимрук.
«Вот слоняется из угла в угол, слоняется», — насупился Шеркей и раздраженно крикнул:
— Ты рожь-то ходил смотреть? На загон, что у дороги.
— Да ты же ничего не говорил.
— А ты сам догадаться не мог? Все мне подсказывать надо. Только и знаешь по улицам рыскать кобелем бездомным. Глаза бы, глаза бы на тебя не смотрели! Разорить вы все меня хотите, разорить, с сумой пустить по миру.
— Завтра обязательно схожу, — пообещал Тимрук и поспешил скрыться.
— Завтра, все завтра…
Шеркей прислушался к тихому гудению, доносящемуся из избы: Сэлиме ткала новый сурбан.
— Наряды все в голове, наряды, — проворчал он и окликнул дочь.
— Что, папа? — спросила, выйдя на порог, Сэлиме.
— Ведь скоро весь ток, весь ток растрескается. Прикрыть соломой надо. Когда же сделаете? Чтобы завтра все в порядке было!
— Да мы уже сделали с мамой сегодня.
— Плохо, плохо, наверно. Не постарались, тяп да ляп… Как на чужих работаете.
Сэлиме, ничего не ответив, ушла в дом. Через некоторое время она торопливо прошла мимо отца, шмыгнула в ворота.
— Опять на игрище… И-эх, помощнички!.. Одежду да обувку только трепать.
Около крыльца валялся коротенький обрывок мочальной веревки. Шеркей поднял его, попробовал, прочный ли. Вполне крепкий. Связать несколько таких кусков — и для теленка привязь получится. Но никто не заметил, не поднял, ходили, втаптывали добро в землю. Разве напасешься этак? У Каньдюка такую бы вещь сразу подхватили. Да и подхватывать не нужно, не кинули бы у него такой вещи. Бережливый — у него веревки во дворе не валяются. Покойный отец тоже каждый гвоздок в дом тащил. А работали-то как при старике! Бывало, чуть займется рассвет — Шеркей с Элендеем уже на ногах. Всех раньше выезжали пахать, быстрее всех кончали жатву, отмолачивались. Теперь же… Солнце уже выше деревьев поднимется, а семья Шеркея только еще за дело собирается приняться. Нет, Шеркей наведет порядок, по струнке все ходить будут, не хуже, чем у Каньдюка. Тот жить умеет.
Шеркей повесил злополучную веревку на гвоздь, торчащий из дверного косяка, и снова уселся на завалинку.
— Молока сколько надоила? — спросил он идущую из хлева жену.
— Маловато… Убавила за последние дни. — Сайдэ слегка наклонила перед Шеркеем горшок.
— Не заквашивай. Масло пахтай, масло. Что глаза таращишь? Иль непонятно? Продавать будем. Подорожало на базаре масло, из рук рвут. А похлебку пахтой забеливать будем… Да разбуди меня завтра пораньше!
— Ехать, что ли, куда собрался?
— Ехать не ехать — сказано, разбуди. Разговаривать все стали много. Работали бы так, работали.
Сайдэ обиженно поджала губы и ушла в избу. Шеркей неторопливо обвел взглядом свои владения.
Сарай с конюшней пока постоят, а с избой беда: вот-вот кувыркнется на улицу. Непременно новую нужно ставить. И ворота тоже. Через эти каждому прохожему видно, что на дворе делается. К Каньдюку-то так не заглянешь.
Шеркей засевает три надела. Многие в деревне сеют и того меньше. Считай, через дом такой хозяин. С неочищенной картошкой похлебку варят. А на столе у Шеркея, слава богу, хлебушек не переводится. Можно и без масла обойтись. Надо в люди сперва выйти, а потом уже отъедаться. Да и тогда ни к чему баловаться. Корову, понятно, надо кормить получше — она молока от этого прибавит. Человек же не доится. Только ленивей становится с хороших харчей. Чтобы хозяйство крепло, надо копейку к копейке прибавлять, рубль к рублю, зернышко к зернышку — ни одна крошка не должна пропадать. Так умные люди у Каньдюка толковали. Богатство счет любит, бережливость.
— Сайдэ!
— Чего тебе? Шел бы спать. Ведь велел разбудить спозаранку.
Муж ничего не ответил, только громко засопел.
— Ты что это такой, словно с похмелья? Может, заболел?
— Нет, нет, здоров я. Ты вот что, опорожни-ка… это самое… желтый сундук, какой в чулане стоит. И замок, замок к нему найди.
— Зачем же это? Он занят. В нем вещи Сэлиме лежат. Что тебе в голову взбрело?
— Все вещи переложи в кадку.
— Иль им в кадке место? Найду куда положить. Для чего тебе понадобился сундук? Ума не приложу.
— Значит, понадобился, понадобился, коли говорю! — прикрикнул Шеркей.
