— Значит, и ты пришел измываться надо мной? А я-то обрадовалась… Пусть мама придет, скажи ей, передай мою просьбу. Иль она тоже не сжалится? Тогда хоть попрощаемся. Пусть все равно придет.
Шеркей медленно поднялся с кровати.
— Что же ты молчишь? Что с мамой?
— Не придет она к тебе, дочка. Никогда не придет. Воля Пюлеха та то. В прошлое полнолуние сороковой день отметили. Сороковой уже…
Сэлиме закрыла глаза, прижала руки к груди.
— Да, скончалась мать, умерла. Рядом с твоим дедушкой положили ее… Так ты уж смирись, дочка. Не перечь мужу. А?
Шеркей не заметил, как пошатнулась дочь, не успел подхватить ее — Сэлиме рухнула на пол…
Упал, как подкошенный, перед ней на колени, зашептал:
— Сэлиме, доченька, кровинка моя…
Она не пошевельнулась.
Не зная, что делать, заметался по избе, опрокинул прялку, повалил какие-то вещи, бросился к двери. Рванул за скобу, но открыть не смог. Вспомнил, что дочь заперлась. Но где же засов? Скобы были стянуты скрученным в жгут фартуком. Узел намочен. Впился в материю ногтями, потом зубами. Кое-как развязал. По лицу струился пот, колени подгибались. Зацепился за порог, упал:
— Сват! Сватья! Кто там есть? Скорее!
Голоса своего не услышал. Поднялся, набрал побольше воздуха, закричал что есть мочи. Без слов, точнее — завыл.
Наконец из передней избы вышел Каньдюк, за ним выползла Алиме.
— Что? Согласилась?
— И не говори, не говори, сват…
— Нет? А чего же тогда горло дерешь?
— Упала она. Без памяти. Голова под столом. Боюсь, не умерла ли…
— «Под столом, под столом»! — передразнил Каньдюк. — Не умирают от этого, если башка под стол упала. Поколоти хорошенько. В один миг очухается.
— Помолчи уж лучше! — оборвала его старуха. — Может, правда, при смерти, а ты знай свое долдонишь: поколотить, поколотить. Всю жизнь у тебя одно лишь на уме.
Вошли в комнату. Сватья сразу же наклонилась над Сэлиме, положила ей на грудь ладонь, прислушалась к дыханию, пощупала пульс. Наконец облегченно вздохнула:
— Дышит.
— Да говорил же я, ничего ей не сделается. Как кошка, живучая. Да.
— Вместо того чтобы слова непотребные болтать, помог бы лучше на кровать ее уложить. На ругань только ума хватает.
Шеркей с Каньдюком перенесли Сэлиме на кровать. Старуха расстегнула невестке ворот платья.
— Ой, в крови она! — испуганно вскрикнула Алиме.
— Ишь, задрожала! Из носу это. Иль не видишь? Умница! — оскалился на жену Каньдюк.
— Боже мой! Ведь она седая вся! — ахала сватья, сняв с Сэлиме платок. — Белей меня. Когда же она успела? Иль от роду так было?
Мужчины промолчали.
— Опять окоченели? Намочите какую-нибудь тряпку да дайте мне. На лоб ей положу.
Шеркей взял со стола чашку. Пустая. Подошел к двери, заглянул в ведро. Ни капельки. Подскочил Каньдюк, схватил стоявший рядом ковш, злобно сунул его в руки жене.
— Тряпку, тряпку давайте. Наказание мне с вами. Чисто пеньки безмозглые. И ведь целый век прожила с таким! Каково это!
Алиме явно мстила мужу за давешний разговор. Обшарили всю комнату, но тряпки не нашли. Сорвать со скобы фартук не догадались.
— Век вас не дождешься! — И Алиме плеснула на лицо девушки прямо из кувшина. В нем оказалось немного кислого молока.
Старуха взбеленилась пуще прежнего:
— Воды ведь просила, ироды! А вы мне что подсунули? Она этак каждый день будет падать, а мы, значит, молоком ее поливай! Не надоишь столько! — фыркала она, размазывая по лбу Сэлиме кислое молоко.
Сэлиме тихонько вздрогнула.
— Ну вот! Говорила же я, что молоко полезнее! — самодовольно пробормотала старуха.
Девушка несколько раз порывисто вздохнула, потом дыхание ее стало ровным. Медленно открыла глаза, обвела недоуменным взглядом потолок, стены.
Алиме концом фартука стерла с ее лица молоко.
— Полежи, сношенька, отдохни. Усни покрепче.
Сэлиме оперлась на острые локотки, со стоном приподнялась, села. Еще раз осмотревшись, спросила:
— А разве я не спала? — Взгляд ее остановился на отце, и она сразу все припомнила. — Собрались? Все собрались! Стоите, любуетесь, как я мучаюсь? А главный палач — в середине! Отец родной — и палач! Уходи! Все уходите! Ой, маменька моя! И Тухтара нет! Не-ет!
— Да что ты, сношенька! Ухаживать мы за тобой пришли сюда. Как за птичкой дивной заморской ухаживать.
— Да, да! — Шеркей утвердительно кивнул головой.
— Конечно, птичка я. Птичка! — Сэлиме спрыгнула с кровати, выпрямилась. Один конец ее платка свесился на грудь, другой перекинулся за плечо. — Вон какую клеточку для меня построили. Медведь не вырвется. — Она стремительно подошла к двери:
— Постойте, я сейчас.
Никто не осмелился ее задержать.
На дворе заливисто залаяли собаки. Послышались женские крики:
— Алиме!
— Хозяйка!
Старуха выбежала во двор:
— Что вам? Чего развопились?
— Сноха ваша побежала куда-то!
Вышли Каньдюк и Шеркей. Осмотрелись, выскочили на улицу. Сэлиме нигде не было.
— Она с Сэрби столкнулась в дверях, — объяснила одна из батрачек.
Позвали Сэрби, стали расспрашивать.
— А кто ее знает, куда она побежала. Напугала меня до смерти. Голова вся мелом выпачкана. Воду я несла — всю пролила. Ногой ваша сношенька зацепила за ведро. И сейчас не отожмусь никак.
