Несчастного Майкла Росса бил шансфайтер. Рут впервые слышит о шансфайтере, который орудовал бы не восковыми пулями, а кулаками. Но мало ли о чем она слышит впервые?! Несчастье. Большое несчастье. Несчастный случай. Цепочка пятен: «черная полоса». Стрелок отправил бы Росса к праотцам со второго выстрела; верней, сочетанием первого и третьего. Никакой «черной полосы» не понадобилось бы. Несчастье и несчастный случай: оба в яблочко, кучно, без разброса. Росс умер бы от разрыва сердца, ударился бы виском о край телеги; кто-то из зрителей случайно пальнул бы в воздух от восторга – пуля угодила бы в стальной кронштейн балкона, срикошетила и пробила бы шею Большому Майку.
Большое несчастье и «черную полосу» добавили для верности; чтобы у жертвы не было и шанса. Слетись все ангелы из рая, встань стеной на защиту – нет, ни тени шанса. Ну, или следует допустить, что кулак не равноценен выстрелу. Там, где хватит двух пуль из воска, потребуется семь-восемь тычков и пинков. Занимательная, черт бы ее побрал, арифметика.
Шансфайтер-рукопашник? Мистер Редман, кто вы такой?!
Кем бы ни был помощник шерифа, он нравится Рут все меньше. Если учесть, что он с самого начала не нравился мисс Шиммер ни на вот столечко (
– Значит, демон? – вслух спрашивает Рут.
Никто ее не слышит, кроме старика-китайца. Горбун прижимает подбородок к впалой груди, точно горб его налился свинцом. Блестит глазками исподлобья; кивает, как если бы понимал английский.
Что-то пищит на воробьином языке.
– Резня, – переводит китаец-бакалейщик. – Резня над резня.
– Что?!
Чирикает воробышек, посвистывает.
– Мо-Гуй приходить там, где резня. Черный ход, он выбираться наружу.
– Сюда? К нам?
– Да, мэм. Если резня над резня, новый поверх старый, давний… Еще лучше. Черный ход шире, больше. Мо-Гуй искать такой ход. Если нашел, вышел – делать здесь новый ход. Для жена, дети, друг. Пусть тоже приходить, спасаться, одеваться.
– Одеваться?
Этот вопрос китаец игнорирует.
– Черный ход, – повторяет он. – Для себя. Жена, дети, друг. Пусть тоже. Бедный, мертвый, несчастный Мо-Гуй! Любить семья, страдать, спасать.
Рут всегда полагала себя человеком с воображением. Но представить мертвого, бедного, несчастного демона, прекрасного семьянина, который хочет спастись и одеться… Этот парадокс ей не по зубам. Вместо демона воображение подбрасывает мисс Шиммер воспоминание о кошмаре, навеянном индейским табачком. Горит усадьба, к выходу не прорваться. Дверь черного хода заколочена крест-накрест. Папа, мама, дядя Том, тетя Мэг, Бенджамен Пирс – все они снаружи, за этой дверью. Надо открыть, чтобы они вошли в дом, в пожар. Как только они войдут – все спасутся, найдут убежище.
И эхом – слова китайца:
– Резня над резней, – повторяет Рут. – Новая поверх старой.
Она повторит эти слова еще раз, когда все, кроме доктора Беннинга, уйдут. Труп тоже унесут к этому времени. Коронер вызовет подмогу: ему с китайцами не поднять тело Большого Майка, даже и пробовать глупо. Захватив кухню в единоличное пользование, Рут будет жарить яичницу с беконом, а доктор встанет в дверях, опершись о косяк, и продолжит пить, закусывая запахом скворчащего сала.
– Резня над резней. Новая поверх старой?
Доктор хрипит, перхает. Смеется:
– Нефтепромысел Сазерлендов! Если кому-то нужна новая резня поверх старой… Клянусь остатками моей печени, лучшего места в окру́ге не найти! За новой, как я вижу, дело не станет. Все к тому идет, мэм. Бежит, катится! Что же до старой… Вы слыхали про Гратта́ново побоище?
– Нет, док.
– Четверть века, мэм! Двадцать пять лет, как один день. Сазерленды слишком молоды, чтобы помнить такие вещи, в отличие от вашего покорного слуги. Я был тогда молодым и красивым. Верите? Правильно, я уже и сам в это не верю. Хорошо, скажу иначе: невзрачный и не то чтобы очень молодой, я был армейским врачом в форте Ларами. Лейтенант Флеминг, мир его праху, ценил мои знания, да-с! Если бы не эта чертова корова…
