— Это, наверное, было случайно, — удивленно сказала Лива.
— Я отнюдь не недотрога, — сказала Магдалена. — Боже упаси. Если бы мы танцевали, например, я бы ничего не сказала. Но там! Эта свинья думала, что я в обмороке или сплю и не замечу его проделок.
Лива встала, стояла, ломая руки.
— Мне так больно, так больно слышать то, что ты говоришь, Магдалена, — сказала она с тоской. — Но я думаю, что ты неправа. Мы должны искоренить дурные мысли из нашего сердца. Мы должны очиститься. Даже если это и причиняет боль!
Голос Ливы снова приобрел твердость. Взгляд у нее был суровый и чужой.
— Лива! — воскликнула Магдалена. — Не смотри не меня так! Я не люблю тебя такой! Я боюсь тебя! Ты становишься злой и противной!
Она села, отвернулась к стене и всхлипнула.
— Ничего не поделаешь, — ответила Лива. И просительно прибавила: — Молись, молись, Магдалена, пока не почувствуешь, что твоя молитва услышана! Другого пути нет!
У Ливы не выходило из головы сказанное Магдаленой о Йонасе. Ей очень хотелось поскорее пойти к Симону и все ему рассказать. Но с другой стороны, это значило бы предать человека, брата. Йонас, очевидно, поддался плотскому искушению и, может быть, раскаялся и молил Иисуса простить и укрепить его. Она вспоминала слова Симона в день похорон Ивара. Но он обладал силой веры, чтобы противостоять искушению, он был исполнен света слова, он сразу же нашел лекарство и противоядие: «Се, даю вам власть наступать на змей и скорпионов и на всю силу вражию, и ничто не повредит вам».
Может быть, бог в милости своей даст и Йонасу это оружие слова и он сможет сохранить свою душу.
На следующее утро Лива высказала эти мысли Магдалене, но сестра только покачала головой и вообще избегала ее.
— Пойдем сегодня вечером к Симону, — предложила Лива, — мы поговорим с ним и услышим, что он думает.
— Не о чем говорить, — отрезала Магдалена. — И к тому же Томеа заболела.
Томеа лежала, укрывшись периной, из-под которой выбивался только упрямый клок черных волос. Она не хотела никого видеть, не хотела ни говорить, ни есть. Старый Элиас тоже лежал в постели, выглядел слабым и больным и с трудом мог говорить. Лива села на край постели и прочитала ему длинный отрывок из послания к галатам. Она читала громко, чтобы и Томеа и Магдалена в кухне могли слышать.
Ливу объяла тревога, и голос ее дрожал, когда она дошла до слов:
«Я говорю: поступайте по духу, и вы не будете исполнять вожделений плоти. Ибо плоть желает противного духу, а дух — противного плоти. Они друг другу противятся, так что вы не то делаете, что хотели бы».
Лива прекратила чтение и на какое-то мгновение растерялась. Она не могла понять смысла слов: «…так что вы не то делаете, что хотели бы». Но потом все стало ясно: «Но те, которые христовы, распяли плоть со страстями и похотями».
В двери появилась Магдалена.
— Не можешь ли ты читать потише, Лива, ведь Томеа больна! — прошептала она.
— Да, конечно, — ответила Лива и снова задумалась. Ее одолевала усталость, дурнота. Она не могла сосредоточиться, глядя на черные буквы. Возможно ли, чтобы Йонас был не сыном божиим, а бесстыдным орудием дьявола? Хоть бы все это разъяснилось и воздух снова стал чистым!
Ясность пришла вечером, неожиданная и потрясающая. Бенедикт говорил о бесплодной смоковнице. Речь была бледной, невыразительной, после нее никто не выступил с покаянием. И пели как-то равнодушно. Симон против обыкновения молчал. Сидел, склонив голову, и время от времени проводил рукой по лбу, словно обуреваемый тяжелыми мыслями. Иногда оглядывал собравшихся, но молчал, и собрание продолжалось вяло, без огонька.
И лишь когда спели заключительный псалом, Симон встал. Его усталые глаза уставились в одну точку, и он сказал жалобным голосом:
— Йонас, о тебе я буду говорить сейчас, пока мы все здесь. Мне больно, что ты обманул наше доверие… Ты не только согрешил сам… если бы только это! Но ты совершил смертный грех, ввергнув в соблазн даже и не одного из малых сил, как говорится в Писании, а четверых… может быть, и больше, но про четверых мы знаем точно. Трех девушек и замужнюю женщину. Двое вернулись к нам после того, как я поговорил и помолился с ними. Двое же не вернулись. Ты отравил их души, Йонас. И ты отравил наш труд во имя царствия божия! Ты виновен в том, что многие, как эти двое, отвернутся от нас, и не только от нас, но от Иисуса Христа и от живого слова божия! Нет, не беги! Стой! Останови его, Бенедикт, не дай ему уйти! Останови его!
Йонас пытался пробраться к выходу, но у дверей встали Бенедикт и Мортен-сапожник. Йонас был бледен, растерянная улыбка блуждала в его молодой апостольской бороде, ближайшие к нему отпрянули, как от прокаженного, он стоял совершенно один.
Симон вынул носовой платок и, вздыхая, отер лоб. Он выглядел очень усталым, обессиленным. После некоторого молчания он продолжал напряженным голосом:
— Прошу тебя, Йонас, скажи, что можешь, в свое оправдание. Я очень огорчен. Сначала я не знал, что мне делать, я растерялся. Но теперь я знаю, что исполняю волю Иисуса… во имя всемогущего господа.
