Я впервые чувствовал на себе мартингал, и, хоть и очень неприятно не иметь возможности опустить голову и посмотреть себе под ноги, ремень не вынуждал меня держать её выше обычного. Я немного тревожился за Джинджер, но она выглядела спокойной и довольной.
На следующий день ровно в три мы снова были у подъезда, опять лакеи стояли наготове, опять послышалось шёлковое шуршание, миледи сошла по ступеням, и повелительный голос произнёс:
– Йорк, подтяните головы коням, их неприятно видеть!
Йорк спустился с козел и почтительно сказал:
– Прошу извинения, миледи, но коней так не запрягали в течение трёх лет, и милорд считает, что в видах безопасности их надо постепенно приучать к новой сбруе. Однако, если ваша светлость прикажет, я немного подтяну.
– Подтяните, – распорядилась она.
Йорк подошёл и подтянул ремень, мне показалось, на одну дырочку, но даже одна дырочка даёт ощутимую разницу: к лучшему или к худшему. Нам же в тот день пришлось подниматься на довольно высокий холм, и только тут я понял, что имели в виду другие лошади, рассказывавшие мне о мартингале. Мне, конечно, хотелось чуть наклонить голову, напрячь плечи и тянуть экипаж, как я привык делать, но тянуть-то пришлось с высоко поднятой головой, тяжесть пришлась на спину и ноги, что оказалось очень утомительным.
Когда мы прибыли на место, Джинджер сказала:
– Теперь ты знаешь, что это такое, но это ещё ничего. Если так и будет, я не стану противиться, поскольку за нами здесь хорошо ухаживают, но если ремень вздумают затягивать всё туже, я покажу им! Я не выношу, когда мне задирают голову, и мириться с этим не буду!
День ото дня, по дырочке в день, ремень становился всё короче, и я, кто всегда охотно давал себя запрягать, теперь с ужасом ожидал этого. Джинджер помалкивала, но явно теряла терпение. Наконец ремень перестали укорачивать, и я было подумал, что самое трудное осталось позади, что я должен исполнять мои обязанности, даже притом что из удовольствия они превратились в постоянную муку. Однако самое страшное ещё ожидало нас.
Однажды миледи спустилась позднее обычного, и шелка её шуршали очень сильно.
– К герцогине Б., – приказала она и добавила: – Йорк, когда вы наконец поднимете лошадям головы? Сделайте это сейчас же, я больше не желаю слышать глупости о привыкании и прочем!
Йорк сначала подошёл ко мне, а конюх придерживал Джинджер. Мне так высоко закинули голову, что я едва терпел, затем Йорк перешёл на сторону Джинджер, которая нетерпеливо мотала головой и покусывала мундштук по своей недавно приобретённой привычке. Она отлично представляла себе, что́ её ожидает, поэтому, как только Йорк расстегнул ремень, чтобы укоротить его, Джинджер воспользовалась возможностью и резко взбрыкнула задними ногами. Она сильно задела Йорка по носу и сбила с него шляпу, конюх же еле устоял на ногах. Оба набросились на Джинджер, но она без труда одолела их, отчаянно лягаясь, брыкаясь передними и задними ногами, пока не ударила прямо по дышлу и не упала, больно ушибив мне бок. Бог знает что ещё она могла бы выкинуть, если бы Йорк быстро не сел ей на голову, чтобы заставить её затихнуть.
– Отпрягайте вороного! – кричал Йорк. – Бегите за подъёмом! Дышло, дышло снимайте! Не можете распрячь – режьте сбрую!
Один из лакеев помчался за подъёмом, кто-то бегом вынес из дома нож.
Конюх торопливо отпряг меня, освобождая от Джинджер и от кареты, привёл меня в стойло, оставил в сбруе и бросился обратно на помощь Йорку.
Я был возбуждён случившимся до такой степени, что, будь у меня привычка лягаться или брыкаться, я бы сделал это, но, не имея этой привычки, я просто стоял, разозлённый, с ушибленной ногой, с головой, всё ещё закинутой вверх, привязанной ремнём к кольцу на седле, не в силах опустить её. Мне было так скверно, что хотелось ударить копытом первого, кто подойдёт.
Вскоре в конюшню вошли два конюха, ведя довольно замызганную и ободранную Джинджер. За ними следовал Йорк, который сделал необходимые распоряжения и подошёл взглянуть на меня.
В следующую минуту ремень был расстёгнут, и я смог расслабиться.
– Будь они неладны, эти ремни! – проворчал он. – Я знал, что добром не кончится, хозяин должен расстроиться не на шутку, но что делать? Если муж не в силах унять жену, так кучер и подавно. Я умываю руки! А если она теперь не попадёт на гулянье в саду у герцогини, я здесь ни при чём.
В присутствии слуг Йорк не говорил такие вещи, при них он почтительно отзывался о хозяевах. Теперь он занялся тем, что тщательно ощупал меня, и скоро обнаружил ушиб повыше колена, где нога распухла и мучительно болела. Йорк приказал промыть ушибленное место тёплой водой и смазать мазью.
Лорд В. был сильно рассержен, когда узнал о происшествии, и выбранил Йорка за то, что тот послушался миледи, в ответ на что Йорк объявил, что впредь предпочёл бы выполнять распоряжения только его светлости. Ничего из этого не вышло, поскольку всё осталось по-прежнему. Я считал, что Йорку следовало бы решительнее заступаться за коней, но не мне судить.