— По-моему, — задумчиво сказала Васильковская, — у Любы к вам точно такое же чувство. Я — женщина, а женщины подобные вещи замечают быстро, безошибочно. К тому же, я ее врач.
Саша сиял от счастья, слушая Ирину Григорьевну. Он смотрел на губы Васильковской, боясь потерять хоть слово.
— Еще один вопрос, последний… Или не последний, все равно. Вы давно знаете Любу?
— Давно! — решительно ответил Саша. Ему казалось, что он и Люба знакомы всю жизнь — такими близкими они стали. — Хотя… Простите, недавно, месяцев восемь.
— Ну, это и не мало… Она никогда не рассказывала вам о своих знакомствах, взглядах на жизнь, о том, что привело ее в больницу?
Калмыков насторожился. Инстинкт преследуемого, чужого среди чужих, неприятное чувство, которое возникло с первой минуты на советской земле и с тех пор не проходило, — это чувство холодом сжало сердце. Искоса глянул на Ирину Григорьевну. Ответил, как Грандаевский, вопросом на вопрос:
— В чем дело? Какое это имеет значение?
Сказав, поразился простой и неприятной мысли: почему все время приходится хитрить с людьми, желающими ему только добра, — с шофером, что вез в Григорьевку «к больной матери», с соседом по купе поезда, с Петром и Ксаной, теперь вот с Ириной Григорьевной, которая много сделала и делает для Любы, а, значит, для него. Он обманывает их, кривит душой… А с Крыжовым и прочими откровенен… Они — свои, единомышленники и единоверцы…
«Не надо, не надо об этом!» — в который раз мысленно повторил он. Прислушался к словам Ирины Григорьевны.
Васильковская не заметила встревоженного голоса Саши. Веско сказала:
— Значение — большое. Девушку похитили из нашей больницы, довели до нервного расстройства, чуть не убили.
Калмыков не ответил. Не мог сосредоточиться. Не мог, как следует, осознать сказанное Васильковской.
— Как это произошло? — в конце концов глухо произнес он. — Кто вам сообщил?
— По-настоящему, никто. Я обдумала все, что говорила Люба в бреду, что удалось узнать у нее урывками во время наших бесед… В первый раз Любу поставить на ноги не удалось, мы ее выписали, как хроника… неизлечимую.
— Знаю.
— Можете понять ее состояние тогда! Она еще не видела жизни, а думала, что жизнь кончена…
— И вот, — продолжала Васильковская после короткой паузы, — мы сделали непростительную ошибку: забыли о Любе. Школьные подруги однажды заглянули к ней, пообещали помочь наладить учебу и… больше не явились. Не наведались к ней из райкома комсомола, из больницы нашей… Осталась Люба одна, совсем одна…
По коридору кто-то прошел — быстрыми, уверенными шагами. Ирина Григорьевна подождала, пока шаги затихли.
— Вместо нас явились сектанты. Они читали «священные книги», рассказывали душеспасительные истории… О, они умеют влезть в душу! День за днем, капля за каплей отравляли сознание больной, из-за болезни неуравновешенной девушки. Недуг, тоска, постоянные нашептывания святош сделали свое дело…
— Позвольте! — не выдержал Калмыков. — Но!.. — Сразу спохватился, продолжал спокойнее. — Но ее можно понять. Медицина от нее отказалась, религия давала надежду. И не напрасно — Люба выздоровела.
Ирина Григорьевна чуть улыбнулась.
— Нам всегда хочется оправдать близкого человека… Послушайте дальше — как «отказалась» от нее медицина и как «выздоровела» Люба. Один новосибирский врач предложил новый метод лечения болезни, которой страдает Люба. Мы сразу вспомнили о Кравченко, взяли ее к себе. Месяца через два она уже делала первые шаги по палате. Но произошло отвратительное и неожиданное. Тетка ее стала требовать девушку домой. Мы отказались — пока не кончится лечение. Однажды под вечер приехали на машине и попросту увезли Любу, прямо в больничной одежде… Знаете, зачем? Трудно поверить, но это так, мне стало ясно из ее рассказа. Сектанты инсценировали ее «выздоровление» во время одного из их молений…
Теперь, много месяцев спустя, понял Саша значение ухмылок и недоговорочек Крыжова в рассказе о будущем «сестры Любы».
— Мы разыскали Кравченко, — продолжала Ирина Григорьевна, — но она отказалась ехать с нами… А к вечеру того же дня очутилась на больничной койке.
— Простыла, — сказал Саша и вспомнил, как искренне, пламенно верил, что «крещение» Любе поможет.
— Как врач, я утверждаю, что если бы Любу раньше времени не взяли из клиники, она была бы здоровехонька…
Что мог Саша ответить?
— Самого скверного вы еще не знаете, — продолжала Ирина Григорьевна. — Мне удалось побеседовать с ее теткой и, по-моему, я нашла правильную разгадку всей истории. Мария Тимофеевна сказала, что у Любы на сберкнижке лежат двадцать пять тысяч, оставшихся от продажи домика ее родителей. Любу вовлекают в секту, надеясь выманить деньги…
Саша слышал голос Васильковской, как бы издалека, почти не видел ее лица. Перед ним стояла бабья физиономия Крыжова. Шлепая губами, «слуга килки» говорил: «Жирный интерес с этого дела получится, тут ба-а-льшие тысячи добыть можно». Гнев, ненависть, стыд захлестывали Сашу. Вспомнил маленькую фигурку Любы на морском берегу под холодным ветром…
…Вспомнил несчастного Геннадия Карпенко, у которого отняли разум…
…Беседы с Петром и Ксаной.