Черный Кровавый Триллиум полностью

Наконец, капюшон сброшен, открылось лицо. Да, это Бина! Но как чудесно изменился ее образ — лицо волшебницы излучало свет и выглядело куда моложе, чем в те последние минуты, что запомнились принцессе. Теперь она будет вечно пребывать в таком состоянии, мелькнула мысль, и тут же в сознании родилось утверждение — да, теперь, освободившись от бренного тела, она навсегда останется зрелой и мудрой. Счет лет для нее прекратился, она рассталась со временем, которое так долго воплощала в себе.

Харамис склонила голову:

Госпожа?..

Светоносная рука коснулась ее головы, божественное тепло разлилось по волосам, и музыкальный голос зазвенел в душе Харамис:

О чем твоя печаль, моя девочка?

Харамис вздохнула:

О моих сестрах. Они решили, что я влюблюсь в Орогастуса, околдована им. А Кадия даже посмела обвинить меня в попытке присвоить ваш плащ.

Не капризничай, ты же знаешь, что это неправда. Придет время, и они все поймут.

Кадия заявила, что я до неприличия жажду власти...

Она подумала так потому, что ты надела мой плащ.

Это было утверждение, а не вопрос.

Бина продолжала:

Я подарила его тебе, Харамис, но я не заставляла тебя носить его. Это тяжелая ноша, не поспешила ли ты взвалить ее на свои плечи? Даже тем, кто любит тебя, будет трудно свыкнуться с подобной мыслью. Эта работа никогда не будет понята окружающими — им просто не дано. Не поймут они, и почему именно ты. Тебе предстоит трудиться в одиночестве и ждать похвал только от себя самой. Работа хороша, когда она хорошо сделана. Так будет всегда: тебе каждый день придется жить в ожидании, что явится кто-то и попросит взять на себя бремя его забот. Кто-то ведь должен заботиться о Рувенде, хранить ее, лелеять — история этой земли далеко не окончена, и тебе предстоит долго ждать, когда пробьет час и кто-то другой, более молодой и сильный, придет и примет у тебя эту ношу. Поверь мне, в этих трудах много радости. Как приятно воплощать идеал в жизнь, хранить красоту, наполняющую мир, помогать ей осуществиться в каждой песчинке, каждом птенчике, каждом ребенке, следить за соблюдением смены времен года и правильным чередованием веков. Дух захватывает, когда ты, наконец, можешь различить голос родной земли, идущий из ее недр...

Голос угас, видение, казалось, погрузилось в размышления, и Харамис, вздохнув, ощутила, как новый свет озарил крепость, реку, заречные луга, джунгли... Туман ей был не помеха. Она раньше даже не представляла — поверить не могла! — что былинка у нее под ногами или вот этот зеленовато-сизый отросток мха обладает не то что душой или мыслью, но чувством принадлежности к земле, воде, свету, осознанной жаждой жить, творить — пусть даже себе подобных. Кто мог запретить этому тонкому стебельку или крючковатой, нежной на ощупь мшинке впитывать сияние солнца, слушать размеренный гулкий рокот, истекавший из самых недр земли и воды? Звук пульсировал, сплетался в мелодию, где своим особым голосом пели джунгли, озеро Вум, реки, Охоганские горы — и небо. Ясное, высокое небо Рувенды...

Харамис стало хорошо. Удары сердца вплелись в песню природы. Она не могла наслушаться, насытиться этой музыкой, в которой басовитым раскатом бухало время. Принцесса совсем забыла о Бине. Разбудил ее, вернул к действительности внезапно появившийся округлый металлический поднос. Невидимые руки опустили его ей на колени... Тут только Харамис обратила внимание, что видение исчезло. Растворилось в воздухе? Однако действо продолжалось...

На подносе лежали четыре сердца и стоял кувшин с соленой — морской?..— водой.

Голос распорядился:

Омой их.