Черный Легион полностью

– Это в тебе говорит твой отец, колдун, – сказал Абаддон. – В твоих словах тщеславие, ведущее свой род от Магнуса Красного – ощущение, будто знаешь больше других, знаешь лучше. Гордыня убежденности в том, что лишь ты один знаешь, как распорядиться своим умом. Ты видишь то, чего не можешь понять, и это оскорбляет твой разум, ведь в своей надменности ты уверен, что никто кроме тебя не способен с этим разобраться.

– Все не так, – заверил я. – Я хочу лишь, чтобы ты доверял мне, доверял всем нам в Эзекарионе. Мы твои советники и защитники. Мы – те голоса, что дали клятву всегда говорить тебе правду.

Он повернулся ко мне, глядя на меня с едва сдерживаемой холодной злобой.

– Хайон, ты единственный, кто выдвигает мне такие обвинения. Единственный, кто шепчет о своих сомнениях и льет их мне в уши. Единственный, кто скребется в стены моего разума и требует его впустить, отчаянно желая быть свидетелем каждой моей мысли. Другие доверяют мне, но не ты. Не гордый и мудрый Искандар Хайон. Почему же?

Он не дал мне ответить, жестом велел замолчать и продолжил:

– Ты смотришь на меня с подозрением. И я скажу тебе, почему, колдун. Это потому, что ты боишься. Боишься, что я подведу тебя, как подвели нас отцы. Боишься, что после возрождения братства меня обманом заставят вновь его отринуть. Боишься, что овладевшее Гором безумие просочится ко мне в голову и превратит меня в такую же самодовольную и заблуждающуюся пустышку, какой он был к концу восстания.

Я молчал. Сказать было нечего. Отрицать хоть одно из его слов означало бы оскорбить нас обоих. Он озвучивал мои мысли, как будто читал их с листа пергамента.

– Если хочешь поговорить со мной, Хайон, говори с позиций мудрости, сдержанности и доверия. Если необходимо, говори с позиции неведения. Это хотя бы приемлемо. Но не говори из страха.

Он покачал головой с чем-то близким к отвращению. Это простое движение пристыдило меня куда сильнее, чем его обвинения.

– Порой, брат, я готов поклясться, что ты позабыл, как ненавидеть. Остались только подозрительность и страх. Возле меня не будет трусов.

Я шагнул к нему, чувствуя, как руки сжимаются в кулаки.

Я не трус. Эти слова я вогнал в его разум не намерением, но одной лишь силой убежденности. Он напрягся от их удара, а через мгновение улыбнулся:

– Может и нет, – в его голосе больше не было гневной резкости. – Ты действительно веришь, будто мне нужна твоя помощь, брат? Будто я настолько уязвим, что стану жертвой тех же заблуждений, которые сгубили наших отцов?

Я осмелился улыбнуться, хотя веселья в этом было крайне немного.

– Дело не только в моем здоровом отвращении к существам, что называют себя богами. Эзекиль, варп вокруг тебя находится в движении. Я это ощущаю без сомнений.

После этого он умолк. Даже спустя все эти тысячелетия я с кристальной четкостью помню, как он взвешивал свое решение, прежде чем заговорить. Поверить мне или наказать? Посчитать, что мои тревоги искренни, или же счесть меня глупым и опасливым?

– Очень хорошо, Хайон. Я дам тебе ответы, которых ты ищешь. Поговорим об этом, когда вернешься с Маэлеума.

Я уставился на него, пытаясь угнаться за внезапной сменой направления его мысли. Маэлеум? Что за безумие?

– Зачем посылать меня туда?

– А зачем я тебя куда-либо посылаю? – парировал он.

– Но на Маэлеуме некого убивать. Там вообще ничего нет.

– Ты так думаешь? – его тон был настолько нейтральным, что я не знал, дразнит он меня или спрашивает всерьез.

Я точно был прав – после потерь, понесенных в ходе мятежа против Императора и побоищ, что произошли за время Войн Легионов. Кровь Сынов Гора лилась, лилась и лилась – чаще всего от рук наших прежних союзников, каравших их за бегство на Терре. Что же до выживших, то большинство наших воинов и офицеров происходило из Сынов Гора, последовавших за Абаддоном и Фальком обратно в свой странствующий дом на борту «Мстительного духа». Сколько могло и впрямь остаться на приемной, оскверненной родной планете. Ныне Маэлеум был безжизнен – гробница мертвого Легиона.

Однако Абаддон всегда знал больше, чем показывает. Даже тогда у него были глаза и уши по всему Оку, уединенно пребывающие на своих местах и доносящие известия втайне даже от Эзекариона.

– Я веду «Мстительный дух» прорвать блокаду Схождения Анвида, – произнес он с исключительным спокойствием и рассудительностью. – И потому мне нужно, чтобы ты отправился на Маэлеум вместо меня.

Стало быть, не убийство. Нечто худшее – нечто такое, для чего я куда меньше годился.

По ряду причин меня редко выбирали посланником нашего Легиона. Чаще всего эту сомнительную честь приберегали для Телемахона, и в те первые дни он был как военачальником, так и вестником. Я с радостью уступал ему эту славу, поскольку роль дипломата вызывала у меня отвращение, хотя как-то раз я и спросил Эзекиля, почему он так редко выбирает меня.

– Для создания альянсов нужно не только запугивать и угрожать. Ты слишком холоден. Слишком бесстрастен, слишком руководствуешься здравым смыслом. Слишком… – и тут он сделал паузу. – Слишком тизканец.

– Это все явно достоинства, а не изъяны.