Он отступал, медленно пятясь, парируя и отводя удары, но не нанося ответных. Теперь я брал над ним верх. Я видел задержки его движений, указывавшие на неспособность поддерживать темп. Однако все это время он смеялся злым и язвительным смехом, встречаясь со мной взглядом, чтобы разделить свое мрачное веселье от моего провала. Он был искренен. От этого у меня скрежетали зубы, а язык утратил дар речи. Это была не шутка, не насмешка из злобы. Он был искренен. Он смеялся надо мной, но он был в ярости. Обещанное Морианой возвышение Даравека добавило к моей неспособности исполнять приказы Абаддона более серьезные последствия.
Коготь с грохотом отбил Сакраментум в сторону, а Абаддон тем же плавным движением бросил свой клинок и обрушил свободную руку на мое горло, обхватив его и подняв меня под рев гидравлики сочленений терминаторского доспеха. Мои сапоги оторвались от палубы. Я не мог вдохнуть. Легионер способен много минут жить без кислорода, но я посмотрел в полные гнева глаза Абаддона и усомнился, что меня прикончит удушье.
– Это ты сломался? – эти слова прозвучали словно грохочущий рык зверя. Между его зубов натянулись нитки слюны.
Дуновение ветра и шелковистое мурлыканье механизмов чужих возвестили о том, что Нефертари спустилась вниз. Абаддон обратился к теням, не отрывая глаз от меня:
– Чужая. Зверь. Если кто из вас приблизится хоть на шаг, это из наказания превратится в казнь.
Керамит его перчатки крепче сжал мне горло. Мой хребет щелкнул и затрещал. Подбородок пульсировал болью в такт обоим сердцам.
– Ты сломан, Хайон.
Абаддон отпустил меня. Мои подошвы гулко ударились о палубу.
– Сломан, – продолжал он, – но не безвозвратно.
Я медленно вдохнул сдавленной гортанью, глядя на него в упор. Голос не слушался.
– Хайон, ты больше не ненавидишь. Ты свыкся с этим изгнанием в Око. В тебе уже не бурлит потребность отомстить Империуму за все неправедное, что он сделал нам. Ты говоришь, что больше не видишь во сне Волков, и сияешь гордостью, как будто это наконец-то преодоленный недостаток.
Абаддон покачал головой. Его золотистые глаза мерцали от невысказанных откровений.
– Ненависть ценна. Она делала тебя убийцей. Ненависть поддерживает нас. Ненависть – это все, что у нас есть.
Я знал ярость по отношению к Гору Луперкалю, обманом заставившему Волков уничтожить мой родной мир. Ярость по отношению к самим Волкам за их исступленный, идиотский фанатизм и невежественные верования. Ярость по отношению к Магнусу Рыжему, принесшему нас на алтарь собственного мученичества и не защищавшему Тизку вместе с нами.
Но ярость по отношению к Императору? С тем же успехом можно ненавидеть солнце или законы физики. Я сказал об этом Абаддону, и тот, к моему ошеломлению, расхохотался.
– Посмотри, какую власть ты и твои братья-колдуны имеете теперь над варпом. Вы больше не библиарии, слепо ищущие во мраке. Вы противостоите опасностям, встречаете их с открытыми глазами. Вам известно о хищниках, плывущих в этой бесконечной мгле. Прав ли был Император, когда приказал вам оставаться в неведении?
На последний вопрос я не мог ответить. В глубине своей лицемерной души я боялся давать ответ. Чем больше я узнавал о варпе, тем более разумным представлялся запрет Императора. Сейчас я уже не мог упустить возможность обрести власть – только не когда окружающие никак не ограничивают себя – но я понимал, почему Император отдал нам такое распоряжение.
Чем лучше я становился знаком с миром по ту сторону пелены, тем сильнее скорбел, что Тысяча Сынов в нашем слепом высокомерии верила, будто нам известно все, что стоит знать. Мы смотрели в небо и думали, что знаем о звездах все. Глядели на спокойную поверхность океана и верили, что под ней нет глубин.
Абаддон заметил мое замешательство. Он улыбнулся так, словно не был удивлен.
– Видишь? – спросил он. – Видишь, во что превратился? Мориана приносит весть об оружии, которое мы могли бы использовать, а ты вместо того, чтобы вглядываться в варп в поисках способов овладеть им, сомневаешься, можно ли им вообще пользоваться. Не посвящаешь себя расправе над врагом, которого не смог убить, а крадешься по флагману: обвиняешь, колеблешься, сдерживаешься.
Он хлопнул меня ладонью по плечу и по-братски сжал его, буравя меня своими золотыми глазами.
