Он замахал руками на собравшихся.
– Вон! Все вон! От вас ни минуты покоя!
Сано, Хирата, Макино и перепуганные чиновники поспешно поклонились и вскочили.
– Ваше превосходительство, – вкрадчиво начал Макино.
– Если вы, э-э, убеждены, что Сано-сан предатель, представьте другие доказательства, помимо письма, – произнес Цунаёси с необычной для него решимостью – порождением крайней досады. – А вы, – обратился он к Сано, – если хотите, чтобы я разрешил вызволить вашу девицу из Черного Лотоса, докажите, что ее нужно спасти. До тех пор не желаю слушать ни того ни другого!
Не принявший же истинного закона
Да будет ввергнут в пучину ада
И сгинет на века во тьме и мерзости,
Одолеваемый полчищами демонов.
Сутра Черного Лотоса
– Мы не можем спасти Мидори, не ослушавшись сёгуна и не покрыв себя позором, но оставлять ее на милость Черного Лотоса тоже нельзя, – говорил в отчаянии Хирата. – Что же нам делать?
Они шли по дорожке между каменными стенами, ведущей к окраинам замка Эдо. Подлость Макино выбила Сано из колеи, но сейчас он заставил себя сосредоточиться на их главной задаче.
– Только один человек способен помочь нам раскрыть дело, разгромить Черный Лотос и выручить Мидори. Это Хару.
Хирата воззрился на него, не веря своим ушам.
– Да ведь она только и делала, что врала напропалую и настраивала вас с госпожой Рэйко друг против друга. Как можно возлагать на нее надежду на спасение Мидори!
– Есть еще шанс выудить из нее правду и наведаться в храм с позволения сёгуна, – ответил Сано.
Войдя во двор собственного поместья, он кликнул конюха и велел подать лошадей.
– Куда мы едем? – спросил Хирата.
– Повидать судью Уэду.
Вскоре они очутились в правительственном округе Хибия. Оказавшись в кабинете судьи, Сано сказал тестю:
– Мне хотелось бы провести суд над Хару. Могу я рассчитывать на ваше содействие?
– Разумеется, – ответил Уэда. – Вы нашли улики, доказывающие ее вину?
– Нет, – признался Сано. – Однако имеются веские причины заставить Хару сказать правду о себе и о Черном Лотосе.
Он поведал об исчезновении Мидори, о том, как сёгун запретил ему осматривать храм и как глава старейшин Макино обвинил его в измене.
– На суде могут выплыть подробности, которые убедят правителя в злонамеренности секты раньше, чем Макино найдет что-нибудь против меня.
– От суда будет польза только в том случае, если Хару действительно есть что сказать и мы сможем из нее это выудить, – заметил судья.
– Уверен, она знает больше. – Чутье подсказывало Сано, что он прав. – В конце концов, суд может применить и силовые методы воздействия, если другие не дадут желаемого результата.
– Когда хотите назначить заседание? – спросил судья Уэда.
– Сегодня вечером, в час петуха[23].
– Но мы не можем столько ждать! – взорвался Хирата. – Пока Мидори находится в храме, она ежеминутно подвергается опасности! – Он в тревоге перевел взгляд на судью.
– Чего нам нельзя, так это торопить события, чтобы не загубить последнюю возможность добиться от Хару признания, – возразил Сано. – Нужно как следует подготовиться, что всегда требует времени.
Оставалось надеяться, что с Мидори до тех пор ничего не случится.
Непроглядная тьма сектантского каземата была сродни некоему чудовищному организму: сквозняк, вобравший в себя запахи человеческой муки, был ему вместо дыхания, а пульс отбивали мехи воздушного насоса. Тьма заполняла и ту каморку, где в углу прикорнула Мидори. Ее тоненькая накидка почти не спасала от ледяной сырости подземелья, и девушка совсем продрогла. Никто так и не сказал ей, какое наказание полагается за соглядатайство; с ней вообще не разговаривали с тех пор, как посадили под замок. Что ее ждет – пытки, рытье туннелей или участие в каких-нибудь гнусных обрядах? А может, ее просто убьют или оставят здесь медленно сходить с ума?
Сначала Мидори, собравшись с силами, попыталась освободиться. Она долбила тяжелую деревянную дверь – та не поддавалась. Тогда, шаря в темноте, она нащупала высоко в двери квадратное оконце, а в стене – отверстие воздуховода. К несчастью, оба оказались слишком малы, чтобы в них протиснуться. Мидори отодрала несколько планок от низкого потолка, попробовала прорыть себе путь наружу, но глина была слишком твердая. Тщетно звала она на помощь – никто снаружи не смог бы ее услышать. Других пленников в этом крыле, как видно, не было, и под конец Мидори расплакалась от бессилия и одиночества.
Вскоре она потеряла счет времени. Один-единственный раз снаружи упал луч света: кто-то пропихнул в щель под дверью поднос с едой. После двух суток без пищи Мидори одолел такой сильный голод, что она проглотила рис, овощи и сушеную рыбу, почти не думая об отраве. Потом ее сморил сон. И вот она проснулась – опять в непроглядной тьме и в страхе перед неизвестностью. Мидори не знала, приближает ли каждый миг ее к смерти или к спасению. Все надежды она возлагала на Рэйко.
