Роман посвящен жизни художественной интеллигенции из России в сутолоке израильской действительности. Сюжет строится как цепь встреч героев с загадками чужих судеб. Можно подумать, что вокруг героев романа то и дело завих- ряется пространство, вовлекая их в необычайные приключения. Каждый очередной характер возникает перед ними словно кадр из кинофильма на движущемся экране, причем к началу фильма они опоздали, а конец уплывает мимо них до того, как они успевают его досмотреть. Уплывает и уносит с собой свою тайну.Особое место в романе занимает четвертая глава, представляющая собой своеобразный перевертыш «Лолиты» В. Набокова. Новая проза о Лолите — другая, не набоковская. Нина Воронель смотрит на драматургию неравных отношений зрелого мужчины и девочки-подростка глазами нимфетки, вовлеченной в круговерть взрослых коллизий. Этот ход определяет воздух повествования, полного раскованности, игры, улыбки, теплоты. В том числе и опасной литературной игры: набоковский роман постоянно в воронелевском романе присутствует. Опасной, поскольку, поди, сыграй с Набоковым — никаких шансов на выигрыш. Этот обыграет кого хочешь. Впрочем, Нина Воронель как-то управляется. Ее роман — женский, авантюрный, карнавальный.
К вечеру тель-авивская жара постепенно спадала, одряхлевший хамсин неохотно сдавал свои позиции и жизнь становилась сносной.
В гостинной Ритули с нетерпением ждали поэта Перезвонова, заезжую знаменитость высокого полета. Поэт запаздывал и застолье откладывалось. Тоскливо поглядывая на нарядно накрытый стол, проголодавшиеся гости небольшими стайками клубились вокруг лакированного подноса с крекерами и сырами, окаймленного колоннадой разноцветных бутылок.
В конце концов женщины устали от затянувшегося стояния с бокалами в руках и дружно выпорхнули на балкон — щебетать и сплетничать. А мужчины заговорили о политике. А о чем бы еще? Не об искусстве же им было говорить в этой комнате, так густо увешанной картинами, что не было видно стен. Картины были выстроены строго по линейке, — все, как на подбор, яркие, в крупных размашистых мазках, купленные по случаю — Габи сразу определила опытным глазом — у бродячих художников, робко звонивших по вечерам у двери.
Стандартный дверной звонок Ритуля давно заменила мелодичным двузубчатым колокольчиком — пусть в живописи она разбиралась слабо, зато искусством быта владела, как… как чем, черт побери? Габи порылась в закромах памяти, но там нашлись только пыльные глупости, вроде «птицы для полета», и ничего приятного на вкус. Смирившись, Габи взяла крекер и ткнула вилкой в растекшуюся по тарелке маслянистую мякоть камамбера. Ничего не зачерпнув, вилка бесплодно проскрежетала по пустой, прочерченной голубым фарфоровой поверхности, на что Ритуля отреагировала мимолетным поворотом шеи — без взгляда, словно клюнула. И опять повернулась к Дунскому.
Дунский о политике не говорил принципиально, чтобы подчеркнуть, как все в этой стране ему чуждо. И потому Ритуля завладела им с легкостью — искусство летучей интеллектуальной беседы было составной частью искусства быта наравне с умением сервировать стол. Ради такой беседы Ритуля стригла ежиком проволочные свои кудряшки у Лидии, самой модной парикмахерши Тель-Авива, и обильно опрыскивала их купленными в Париже духами «Диориссимо» фирмы «Кристиан Диор». Ради такой беседы расставляла она на смуглых плетенной соломки салфетках, купленных в Мексике, купленные в Лондоне тарелки с голубыми разводами, и ограничивала их строем бокалов венецианского стекла. Купленных, конечно, в Венеции — где же еще прикажете покупать венецианское стекло? «Ах, мы так растратились! Так растратились!».
«Становлюсь злюкой, становлюсь сукой!» — честно сформулировала Габи и подцепила шелковистую мякоть камамбера указательным пальцем, благо никто на нее не смотрел. Она старательно облизала палец — а может, вся беда была в том, что никто на нее не смотрел? Она этого терпеть не могла.
Ритуля продолжала ворковать с Дунским, почти касаясь губами его уха. Даже на расстоянии терпкий настой «Диориссимо» раздражал носоглотку Габи — и как только он, с его постоянными жалобами на аллергию, это терпит?
«Верить в Бога, так вот просто верить и все, — увы, на это я неспособна. «Бисквиту» подлить? По секрету от всех. «Бисквит» я держу только для близких друзей».
Марки коньяков Ритуля изучила не хуже, чем фразы для интеллигентных бесед. Дверца бара скрипнула интимно, тягучим темным золотом плеснулась жидкость из пузатой бутылки.
«Коньяк следует наливать на дно высокого бокала и греть в ладони — вот так».
Дунский греть коньяк не стал, однако и пить не спешил. Он задержал бокал у самых губ, чуть касаясь языком края стекла, — глаз его Габи не видела, но взгляд, соответствующий ситуации, знала наизусть, как и прочие его штучки. Так хорошо она его знала, так подробно, что могла бы срежиссировать все его игры на двадцать лет вперед.
Ритуля и себе налила на донышко:
«Но вот язык звезд — совсем другое дело. В язык звезд я верю, я воспринимаю его всей кожей», — в подтверждение своих слов она провела пальцем от шеи вниз, до края глубоко вырезанного декольте. Дунский последнее время увлекался астрологией. Он сглотнул «Биквит» с донышка и коснулся пальцев Ритули — как она умудряется сохранять ногти, посуду она в перчатках моет, что ли? Боже, какая глупость — посуду она вообще не моет, для этого у нее есть посудомоечная машина!
