Чёрный обелиск полностью

Это правда. Меня прислал к ней Вернике.

— Он не посылал меня, — отвечаю я. — Я пришел тайком. Никто не знает, что я здесь.

Она медленно отделяется от стены.

— Ты тоже предал меня.

— Я не предавал тебя. Я просто не мог пробиться к тебе. Ты же не выходила.

— Я не могла, — шепчет она. — Они всё стояли во дворе и ждали. Они хотели меня поймать. Они пронюхали, что я здесь.

— Кто?

Она смотрит на меня и не отвечает. «Какая она тоненькая! — думаю я. — Какая тоненькая и одинокая в этой голой комнате! У нее нет даже самой себя. Даже одиночества собственного «я». Она взорвалась, как граната, и разлетелась на сотни мелких острых осколков страха в чуждой, враждебной стране непостижимых ужасов».

— Никто тебя там не ждет, — говорю я.

— Нет, они ждут!

— Откуда ты знаешь?

— Голоса. Ты что, не слышишь?

— Нет.

— Эти голоса всё знают. Неужели ты их не слышишь?

— Это ветер, Изабелла.

— Да... — отвечает она покорно. — Пусть ветер. Все равно. Если бы только не эта боль!..

— Боль?

— Да. Зачем они меня пилят? Лучше бы резали — это было бы быстрее. А они пилят — медленно, тупо! Все тут же снова срастается, потому что они пилят так медленно! И они начинают все сначала. И это длится без конца! Они пилят прямо по мясу, и мясо тут же снова срастается — и так без конца!..

— Кто пилит?

— Голоса.

— Голоса не могут пилить.

— Эти могут.

— А в каком месте они пилят?

Изабелла с гримасой острой боли прижимает руки к низу живота.

— Они хотят это выпилить. Чтобы у меня никогда не было детей.

— Кто — они?

— Та, что ждет снаружи. Она говорит, что это она родила меня. А теперь хочет снова загнать меня к себе внутрь. Она пилит и пилит... А он держит меня. — Она поежилась. — Он, тот, что сидит в ней...

— В ней?

Она стонет.

— Только никому не говори! Она хочет меня убить! Мне нельзя этого знать...

Я подхожу к ней, обойдя кресло с бледными цветочными узорами, которое, будучи атрибутом совсем другой, беззаботно-комфортабельной жизни, кажется в этой голой комнате инородным телом.

— Чего тебе нельзя знать?

— Она хочет меня убить. Мне нельзя спать. Почему никто не бодрствует со мной? Все приходится делать самой. Я так устала... — жалобно произносит она, похожая на маленькую птицу. — Мне так больно, и я не могу спать, а я так устала! Но попробуй, усни, когда там все горит и никто не бодрствует вместе с тобой! И ты тоже меня бросил.

— Я тебя не бросил.

— Ты разговаривал с ними. Они тебя подкупили. Почему ты не удержал меня? Синие деревья и серебряный дождь... Но ты не хотел. Никогда! Ты мог меня спасти!

— Когда? — спрашиваю я, чувствуя, как во мне что-то дрожит.

Я не хочу этой дрожи, но она не унимается, и комната словно вдруг утратила свою прочность; кажется, будто стены дрожат и состоят уже не из камня, цемента и штукатурки, а из колебаний, сконцентрированных колебаний миллиардов нитей, протянувшихся от горизонта к горизонту и дальше и сгустившихся здесь в четырехугольную темницу из веревок и виселичных петель, в которых конвульсивно дергается тоска и страх жизни.

Изабелла снова отворачивает лицо к стене.

— Ах все пропало... Уже столько жизней...

Сумерки вдруг завешивают окно серой, почти прозрачной пеленой. Всё еще на своих местах — свет снаружи, зелень, желтизна дорожек, две пальмы в больших майоликовых кадках, небо с белыми барханами облаков, далекая неразбериха серых и красных черепичных крыш за лесом, — но уже не такое, как до этого: сумерки изолировали всё, покрыли лаком бренности, как домашние хозяйки поливают соусом жаркое, приготовили на заклание, в жертву голодным волкам — ночным теням. Только Изабелла еще здесь, сидит, вцепившись в последнюю веревку света; но и она уже втянута на этой веревке в величественную драму вечера, которая никогда не была драмой и становится таковой лишь постольку, поскольку мы осознаем ее как закат, гибель. Лишь, когда мы поняли, что должны умереть — и именно поэтому, — идиллия превратилась в драму, круг — в копье, становление — в закат, крик — в страх, а бегство — в приговор.

Я крепко держу ее в руках. Она дрожит и прижимается ко мне, глядя мне в глаза, и мы держим друг друга в объятиях, два чужих человека, которые ничего не знают друг о друге и льнут друг к другу по недоразумению, принимая друг друга за кого-то иного, и черпают мимолетное утешение в этом недоразумении — двойном, тройном и все же единственном имитирующем мост-радугу там, где его никак не может быть, блик между двух зеркал, канувший в некую отдаляющуюся пустоту.

— Почему ты меня не любишь? — шепчет Изабелла.

— Я люблю тебя. Каждой своей клеткой.

— Значит, этого недостаточно. Они всё еще здесь. Если бы ты любил меня крепче, ты убил бы их.

Я держу ее в объятиях и смотрю поверх ее головы в парк, где снизу, с равнины, и из аллей поднимаются тени, словно аметистовые волны. Всё во мне отчетливо и резко, но в то же время у меня такое ощущение, будто я стою на узенькой площадке высоко-высоко над тихо рокочущей бездной.

— Ты бы не допустил, чтобы я жила вне тебя... — шепчет Изабелла.