— Для прибрежного судна. Морские суда доходят иногда до восьмидесяти тонн.
Время текло, бессмысленное и дурное. Мы наблюдали за кораблем и китами.
Я начал фантазировать. В сотый раз я пытался представить себе новую землю, опираясь на рассказы торговцев, услышанные из вторых рук. Скорее всего, мы направляемся в Опал. Они говорили, что Опал — это отражение Берилла, хотя город и моложе…
— Этот дурак сейчас высадится на скалы. Я очнулся. Корабль был совсем близок к опасности. Всего сотня ярдов отделяла его от крушения, когда судно изменило наконец свой прежний курс на более безопасный.
— Хоть что-то оживило сегодняшний день, — я огляделся.
— Ты, наверное, в первый раз говоришь что-то без сарказма. Мне от этого даже не по себе, Костоправ.
— Это помогает мне оставаться в здравом уме, дружище.
— Не бесспорно, Костоправ, не бесспорно. Я вернулся к своим мыслям о завтрашнем дне. Это лучше, чем смотреть назад. Но будущее отказывалось сбросить свою маску.
— Он идет сюда, — сказал Элмо.
— Что? О! — корабль переваливался на зыби, едва удерживая курс. Его кивающий нос был направлен к берегу под нашим лагерем.
— Может, сказать Капитану?
— Думаю, он знает. Наши люди на маяке.
— Да.
— Поглядывай, если еще что-нибудь случится. Шторм переместился на запад. Горизонт потемнел, казалось, что некая мрачная тень накрыла участок моря. Холодное серое море. Неожиданно мне стало страшно при мысли, что мне придется пересечь его.
Корабль принес известия от контрабандистов — друзей Том-Тома и Одноглазого. После этих известий Одноглазый стал еще более суровым и угрюмым. Настроение его испортилось, как никогда. Он даже стал избегать перебранок с Гоблином, которые стали его второй профессией. Смерть Том-Тома была для него тяжелым ударом, и мысли об этом до сих пор его не отпускали.
Он упорно не желал рассказывать нам, о чем поведали его друзья.
С Капитаном дело обстояло чуть получше. Настроение его было просто мерзким. Мне кажется, он одновременно и стремился и питал опасение к новой земле. Наша новая работа означала для Гвардии вознаграждение. Все наши старые грехи можно оставить позади. Насколько он мог догадываться о службе, на которую мы поступили, все это было именно так. Капитан подозревал, что Старшина был прав, когда говорил о северной империи.
День, последовавший за визитом контрабандистов, принес холодные северные ветры. И уже вечером к берегам мыса жался туман. Сразу после наступления ночи из тумана выскользнула лодка и ткнулась в берег. Прибыл посланник.
Мы собрали свои вещи и начали покидать лагерь, в котором оставались теперь те, кто убежал из города вслед за нами. Животные и снаряжение, принадлежавшие нам, будут им наградой за верность и дружбу. Я провел грустный и тихий час с женщиной, для которой значил даже больше, чем подозревал. Мы не проливали слез и не лгали друг другу в этот час. Я оставил ей воспоминания и большую часть своего жалкого состояния. Она оставила мне комок в горле и чувство потери, которое невозможно до конца измерить.
— Ну, Костоправ, — бормотал я, спускаясь к берегу, — с тобой уже случалось такое. Ты забудешь ее еще до того, как окажешься в Опале.
Полдюжины лодок стояли, вытащенные на берег. Когда очередная лодка заполнялась, матросы-северяне сталкивали ее в полосу прибоя. Гребцы налегали на весла, толкая лодку сквозь накатывающую волну, и через несколько секунд они исчезали в тумане. Часть лодок заняли снаряжением и личными вещами.
Матрос, который говорил на языке Берилла, рассказал мне, что на борту черного корабля огромное количество свободного места. Посланник оставил в Берилле свои войска, чтобы охранять нового марионеточного Старшину, состоявшего в дальнем родстве с человеком, которому служили мы.
— Надеюсь; им будет легче, чем нам, — сказал я и отошел к остальным.
Посланник обменял своих людей на нас. Я подозревал, что нас тоже будут использовать и что мы идем к чему-то даже более мрачному, чем могли себе представить.
Пока ждали погрузки, я несколько раз слышал какое-то отдаленное завывание. Сначала я подумал, что так поет Столп. Но воздух был неподвижен.
А когда подошел к лодкам, все сомнения рассеялись. По телу у меня поползли мурашки.
Наш интендант. Капитан, Лейтенант, Немой, Гоблин и Одноглазый протянули до последней лодки.
— Я не поеду, — объявил Одноглазый, когда боцман махнул нам рукой, чтобы залезали в лодку.
— Залезай! — сказал ему Капитан. Его голос был ласков. Это означало, что он опасен.
— Я ухожу в отставку. Собираюсь на юг. Меня долго не было, наверное, уже забыли.
Капитан ткнул пальцем в Лейтенанта, Немого, Гоблина и меня, затем показал в сторону лодки. Одноглазый забушевал.
— Да я превращу вас всех в страусов… — рука Немого закрыла ему рот.
Мы поволокли его к лодке. Он извивался, как змея над огнем. — Ты остаешься со своей семьей, — мягко сказал Капитан.
— По счету три… — взвизгнул Гоблин и быстро отсчитал.
