В тот день, после ухода Петренко и ребят, после их неожиданной утренней попойки на кухне у Ковригина, Марина оставшуюся половину дня ходила молчаливой. Александру казалось, что он понимал ее состояние, и он старался как можно меньше попадаться ей на глаза. Да ему и самому все-таки было не по себе, что он так неожиданно даже для себя согласился ехать в Судан. Тогда он практически целый день провел на улице, занимаясь своей обычной рутинной работой – лошадьми, конными выездками, чисткой конюшен, хозяйственными делами. Он не спешил бежать собирать свой рюкзак, понимая, что таким образом может обидеть Марину, показать ей, как он хочет поскорее уехать из дому. А ведь он где-то в глубине души всегда именно этого и хотел – вернуться в привычную для него обстановку, где много опасностей, трудностей и адреналина. Оказывается, он скучал по всему этому, будучи на пенсии. Просто не хотел сам себе в том признаваться, но – тосковал.
– Ты никуда не поедешь, – сказала она ему тогда таким категоричным и твердым тоном, что он даже не понял поначалу, о чем она говорит.
Было далеко за полночь, дети разошлись по своим комнатам, а Марина отправилась принимать душ. Пока она мылась, Ковригин решил собрать рюкзак. Многого ему и не нужно было, самое необходимое он получит, прибыв на место. Теперь же, оглянувшись на голос жены, первое что он увидел – ее мокрые волосы и лицо. Он не сразу даже понял, что щеки у нее влажные не от воды, а от слез. Но глаза у нее не были грустными, как если бы она плакала, сожалея о его отъезде. Глаза были сердитые, колючие, даже злые. Впервые он видел у своей жены такие злые глаза.
– Марина, ты чего? – растерянно спросил Ковригин. – Ты злишься, что ли?
– Нет, я радуюсь, – резко ответила она и, всплеснув руками, продолжила, чуть ли не срываясь на крик: – Ты мне, Ковригин, вот что скажи. За каким чертом ты согласился ехать в эту чертову Африку? Тебе что, всей твоей жизни не хватило, чтобы насладиться всеми этими убийствами и, и…
Она развела руками.
– Ты уже – все! Ты уже отвоевался! Хватит! Пускай другие повоюют. А у тебя есть мы, есть клуб, есть будущее. Ты хочешь, чтобы у тебя всего этого не было?!
– Марина, не кричи, дети, наверное, спят уже, – тихо ответил ей тогда Ковригин. – Глупости ты говоришь. С чего ты взяла, что у меня нет будущего? Вернусь через месяц, самое большее через полтора, и все будет, как и прежде…
– Не будет! – оборвала его жена.
– Почему? – не понял Александр. – Ты разводиться со мной собралась, что ли?
Спросил, и все внутри него вдруг упало, сердце оборвалось и ухнуло куда-то в область пяток.
– А мне и разводиться с тобой не нужно будет, когда тебя мне в двухсотом виде выдадут, – зло зыркнув на Ковригина, ответила Марина.
И тут он понял, что вся ее злость на него – это не что иное, как страх. Не простой страх, а какой-то другой, особенный, когда в человеке возникает уверенность, что самое ужасное неизбежно и предопределено и что с этим неизбежным он, этот человек, ничего уже поделать не может. Не может изменить или как-то повлиять на это предопределение. И тогда Ковригин выдохнул. Напряжение внутри него спало, и он спокойно спросил:
– С чего ты взяла, что меня там убьют?
– Ни с чего. Я просто это знаю. Называй это предчувствием или как хочешь, но я тебя никуда не отпущу. Ради наших детей, ради нас с тобой, ради нашего будущего. – У Марина началась истерика, она говорила быстро, зло, захлебываясь от слез.
Он пытался ее обнять, утешить, объяснить, но она не дала ему даже прикоснуться к себе. И, видя, что он и не собирается обещать ей не ехать, не собирается отказываться от этой никому, как она считала, не нужной поездки, она с плачем схватила свою подушку и, развернувшись, кинулась вон из комнаты. Ковригин, думая, что она пошла вниз, хотел последовать за ней, но Марина ушла спать (или плакать?) в комнату Нины, и он не стал входить туда. Так и провел ту последнюю ночь дома, мучаясь от бессонницы и тяжелых размышлений. А рано утром за ним приехал Калина и увез в Москву. Марина проводить его, в отличие от детей, так и не вышла.
И вот теперь вся эта сцена нелепого и даже дурацкого разговора приснилась Ковригину. Какой же тут может быть в таком случае глубокий и безмятежный сон?
Лютик проснулся еще до того, как Калина разбудил его. Он немного полежал, пялясь в темноту, а потом встал и, подойдя к тихо сидевшему Белохаткину, тронул того за плечо.
– Юрка, ты уснул, что ли?
– Нет, командир, не сплю. Задумался просто. Маму и отца вспомнил, себя, голопятого. Эх, хорошо у нас сейчас в деревне! Надо бы поехать, когда вернемся. А то на малой родине, на Алтае, уже считай лет двенадцать как не был. Москва, если честно, надоедать стала.
Они немного помолчали. Белохаткин, посмотрев на циферблат, спать идти не торопился. Его время дежурства еще не закончилось.
– Не спится? – спросил он у Ковригина.
– Юра, а что там ваши бабули в деревне говорят насчет примет? К чему вот ссора с женой, например, снится? – не отвечая на вопрос Калины, поинтересовался Ковригин.
