Еще один признак упадка Веррино. Я могла их понять. Им было скучно; они сидели на скале в полном одиночестве. Возможно, что еще более важно, здесь между Джеками и женщинами реки не было никаких противоречий, разве что плотских. Когда мы с Хассо спустились вниз, часовые браво отдали мне честь (хотя мне пришлось спросить, что означает этот смешной жест).
Потом Хассо привел меня в свое жилище. Там он достал кусок черствого черного хлеба, сыр, немного маринованных овощей и кувшин воды. Чтобы решить, кто из нас первым будет рассказывать о своих приключениях, Хассо бросил монетку. Выпала решка: рассказывать должен был он.
Я предложила ему сначала поесть. Он отрицательно покачал головой и откусывал по кусочку, пока говорил. Он ел так, словно приучил себя не обращать внимания на пищу, словно ее и не существовало. Зато воду он пил с видом истинного гурмана.
О самой осаде он рассказал мало. Может быть, о постоянном голоде много не расскажешь. Может быть, все и так стало ясно, когда я увидела, как он ест.
Гораздо больше он рассказал о том, что видели Наблюдатели со своего Шпиля: разгул насилия и жестокости в Веррино. Они видели, как несколько раз возле столба поджигались кучи хвороста; они видели, как к этим кострам волокли визжащих женщин. И все же самыми страшными оказались последние дни войны, когда побежденные Сыновья вымещали свою злобу на Веррино, который они должны были оставить.
Я давно уже съела свою порцию. Хассо, послюнив палец, тщательно собрал на него последние крошки.
— У нас в лагере сотни этих мерзавцев, — сказал он. — И что теперь с ними делать? Некоторые из них не так уж плохи в глубине души. Они раскаиваются в содеянном. Они просто не осмелились ослушаться командиров. Но жители Веррино ни за что не позволят им жить в городе. Одни говорят, что всех Сыновей нужно сбросить в реку. Другие предлагают вывести их за Аладалию и там переправить на тот берег. Не думаю, что аладалианцам это понравится… Эй, хочешь монетку?
— Что?
— О чем задумалась?
— Ой, прости. Я тебя слушаю, честное слово!
Но я думала о том, что знаю, почему Хассо лишь вскользь упомянул об осаде Шпиля и очень подробно рассказал обо всем, что творилось внизу. Он выполнял обещание, данное погибшей Неллиам. Его полностью достоверный рассказ был данью ее памяти. Я знала это, а он не знал, что я знаю.
Пришла моя очередь рассказывать.
Это был очень длинный путь, через Тамбимату и Мужской Дом Юг, Сверкающий Поток и снова Тамбимату; и все равно мне пришлось пропустить кучу событий и перескочить через целые недели и лиги.
Хассо внимательно наблюдал за мной, время от времени покачивая головой от удивления.
— Ну надо же, — пробормотал он один раз, когда я рассказывала о своих приключениях, — вы с Капси действительно родная кровь, тут не ошибешься.
Когда я закончила рассказ, он воскликнул:
— Так это ты вернула течение! Черт бы его взял, оно появилось так быстро — без предупреждения. Мы не успели подготовить Большой Глаз… Что ж, ты спасла мне жизнь! Поэтому мы и смогли продержаться: через неделю или две с судов передали, что к нам на помощь спешит армия.
Я снова почувствовала, что сыграла во всем этом деле далеко не последнюю роль. Может быть, я и разрушила задуманный план войны — даже поставила на ней большой крест, — но я, по крайней мере, дала людям надежду.
Последнее, о чем я рассказала, — это как я была Неллиам перед тем, как ее убили, и как мне нужно было вернуть поцелуй…
Но я не собиралась целовать Хассо в лоб по-братски. Наш поцелуй был долгим. Он все продолжался и продолжался, пока мы не оказались на спартанской кровати Хассо.
Потом, нежась как кошка, свернувшаяся у огня, он удовлетворенно вздохнул.
— Как было хорошо. А я уж думал, что совсем выдохся.
— Чепуха, — подмигнула я ему. — Голодовка просто сделала тебя жестче, только и всего.
Я провела в Веррино три недели, помогая Хассо и Торку составлять карту и географический справочник западного берега. Гильдия реки дала мне на это свое благословение. Кто лучше меня смог бы уличить во лжи пленного, если бы он стал давать неверные сведения о территориях от Ворзленда до Мужского Дома Юг? Я и поймала одного или двух, однако врать решались немногие.
Моя новая работа состояла в том, чтобы весь день проводить в лагере для пленных. Ночи я проводила в городе, иногда с Хассо, иногда нет. Постепенно Веррино начинал приходить в себя, хотя всякая гадость еще проступала наружу, словно зловещая тень, преследующая город.
Условия в лагере были не такими уж страшными, никому не нужна была вспышка какого-нибудь опасного заболевания. Однако жизнь пленников вряд ли можно было назвать приятной или даже безоблачной. Я могла бы сказать, что, работая в лагере, искупала свою вину, если бы для джеков-охранников это не было их обычной службой.
Рядовые армии западных были просто грубыми мужланами и вели себя довольно спокойно. А вот их командиры — это была рыбка иного сорта, допрашивать субъектов в балахонах было омерзительно, но необходимо. Мы спрашивали их о плане войны и ее целях.
