Так что я так себя уговаривал, когда от выламывающих болей в пробитом плече готов был полезть на стенку. Дескать, вот меридиан чего-то там придет в норму, излишняя энергия Чи уйдет из него в парный, и болеть перестанет… Но осознание помогало плохо, когда не знаешь, как быть и куда деться. Сильная болевая реакция длилась не то полчаса, не то час. Когда не вздохнешь от боли, секунда кажется годом, и не чаешь дожить до конца этой секунды. Потом становится чуть легче, рука уже не заставляет пережевывать собственные зубы, чтобы не закричать, но эта боль как бы стоит у твоего порога и аккуратно постукивает в дверь: дескать, я еще тут, не забывайте об этом. Потом летучие боли мелькнут и пропадут, но ты все время помнишь, что она тут и вот-вот появится опять. Оттого и не спишь всю оставшуюся ночь, в ожидании второго пришествия этой боли. Уже под утро забудешься сном, а тут уже начнут ходить, вставать, уколы делать, анализы собирать. Прощай, ночь, прощай, отдых. Пару раз я не выдерживал и просил сделать укол. Да, тогда было все хорошо, боль сначала становилась менее яркой, пульсировала, с каждой секундой ослабляясь, и исчезала. Меня охватывало успокоение и умиротворение, а потом я засыпал и спал до утра.
Но во многом знании есть много печали. Пантопон (или это был морфий – не помню) вызывает привыкание, и ты уже не тот, что был. Хотя так легко: раз, и все прошло. Но сколько я повидал за свою жизнь наркоманов – это у них не жизнь, это вечный адский костер. Быть таким не хочется совершенно. А сколько нужно для этой зависимости? Ну, пусть двадцать уколов, и все. Пусть даже я обойдусь в этом случае только десятью и останусь в полушаге от наркомании, но ведь она может найти меня вскоре! Ранит еще раз или уже после войны потребуется оперировать грыжу, и тебе делают двадцатый укол. Подходишь к зеркалу, и из рамы глядят на тебя глаза инопланетянина, отчего-то вставленные в знакомое лицо. И на улицу выходит некто чужой в знакомом теле. Иногда наркоманы у меня вызывали ассоциацию с вампирами. И цвет лица близок, и поведение такое же – пить чужую кровь, чтоб залить вечную пустоту внутри… Правда, легендарные вампиры живут столетиями, а эти выдерживали максимум десяток лет. Но заразу разносили не менее эффективно. Так что мне не хотелось быть похожими на них, хотя я и видел фильмы, где вампиры выглядели изящно и благородно. Только реальность совсем другая. Потому я терпел и мучился.
Как выяснилось, хотя боль – это нечто невыразимое словами, но и последующая бессонница немногим лучше. Потому что в голову лезут всякие мысли, от которых черно на душе. Хороших воспоминаний и переживаний мозг, уставший от боли, не производит. Он начинает думать о том, что ждет тебя.
Где тебя ждет очередная пуля: под Новороссийском или Керчью, или даже таким местом, о котором ты не помнишь или не догадываешься. Вот раньше, сколько ни смотрел на карты Кавказа, а не знал, что есть такие вот две речки – Большая Собачка и Малая Собачка, а река Псекупс хоть и ощущалась как знакомая, но я не помнил, что именно она течет через Горячий Ключ. Есть и исчезнувшие к моим временам хутора и поселки. А именно там судьба сведет тебя и пулемет МГ-34: ты в полный рост, а он заряжен и наведен в твою сторону. И украсит обелиск в близлежащей станице строчка с именем и фамилией. Или даже вообще «и столько-то неизвестных бойцов и командиров».
Я кое-как держался. Пытался думать о другом, но размышления снова приводили меня в черноту ночных кошмаров. Мысли о том, для чего я здесь и сколько еще буду оставаться. И на оба вопроса ясных ответов не было.
А что было? Разные рвущие душу воспоминания. Начнешь думать об Ирине и приходишь к понятно какому выводу, что этот твой шанс упущен. Тогда, когда все было возможно…
Да, можно жить и без любви, по привычке, ради борща и стирки носков. Видал я и худшие варианты семейной жизни, видал и людей, смирившихся с тем, что одиночество – это все, что им суждено.
Да, я догадывался и слышал, что стоит дожить до победы, как шансов на семью у меня будет выше моих возможностей, ибо столько мужчин погибнет в войне, что… Но это соображение меркло перед тем, что не будет Ирины. И ничто не может ликвидировать это ощущение. Да, ты знаешь, что это вряд ли преодолимо, и в случившемся ты совсем не виноват. Но болеть все равно не перестанет…
Что же до своей роли в новой жизни, то мне она представлялась туманной и случайной. Скорее всего, так и останусь бойцом морской пехоты или ее сержантом. Нет, это же флот, здесь звания чуть другие. Ну, пусть старшиной второй статьи, то бишь равным младшему сержанту – собственно, в запас я уволился ефрейтором, так что такой уровень я потяну. Вряд ли Мировому разуму или чему-то вроде него захочется так тасовать обычных людей между временами. Вариант, что я некто вроде супергероя супервысокого уровня, мешала принять природная скромность, ибо полезным и нужным я мог быть, а вот спасителем многих уже вряд ли. Тогда отчего же меня сморил сон, после которого я очнулся на берегу моря?
