Она дергается, словно от пощечины и губы поджимает. Будь ее воля, выставила бы Инголфа и, конечно, ту, которая прячется в его тени.
Сама она не рискнула бы приблизиться к особняку.
- Несколько минут, - Инголф просит.
Пока он еще готов просить. И женщина отступает. За дверью запах болезни становится почти невыносим.
- Лежишь? - Инголф остановился у кровати. Он сложил руки за спиной, и та, которая пряталась в его тени, не смела показаться.
- Уйди.
Это слово далось Олафу с немалым трудом.
- Лежишь, - с удовлетворением произнес Инголф. - Страдаешь… от еды отказываешься. Этак ты, дорогой друг, не выживешь.
Олаф сдержал не то рык, не то стон.
- Нет, я понимаю, конечно, что ты обгорел…
…повязки пропитались и мазью, и сукровицей, и живым железом. Кожа сползала пластами, гнила, и открывшиеся язвы мокли.
- Но это еще не повод вести себя как последняя сволочь.
Он решительно раздвинул портьеры, впуская яркий, пожалуй слишком яркий для привыкших к сумраку комнаты глаз Олафа свет.
- Накорми его, - бросил Инголф девушке. - А будет сопротивляться, разрешаю дать ложкой по лбу. Очень, знаешь ли, способствует прояснению в мозгах… если, конечно, не все мозги спеклись.
Олаф злился.
…и злость унял, стоило ей прикоснуться. Осторожно, ведь она так боялась сделать ему больно. Он же пытался улыбаться, пусть и тонкая пленка молодой кожи от улыбки этой расползалась.
И когда девушка поднесла к губам ложку, Олаф открыл рот.
- Так-то лучше… смотри тут, не расслабляйся. Завтра зайду и проверю…
Он вышел, прикрыв дверь, оставляя за нею двоих, которые, быть может, сумеют выжить, если не по одиночке, то вдвоем.
…вдвоем выживать проще.
Инголф тряхнул головой, отгоняя эту, нелепую для себя мысль.
У ребенка приключилась жажда. Естественно ночью.
И еще более естественно, что вода в кувшине, который Таннис ставила на прикроватный столик именно потому, что ночная жажда с ребенком приключалась регулярно, его не устроила.
Ребенок, завернутый в простынь, явился в родительскую спальню и мрачно произнес:
- Пить хочу.
- Таннис, - сказал Кейрен, пряча ступни под одеяло, поскольку за ребенком водилась дурная привычка их щекотать, - твой сын пить хочет.
- Неа. До рассвета это твой сын.
И Таннис, презрев материнский долг, повернулась к ребенку спиной. Впрочем, тот уже передумал насчет жажды и, забравшись на кровать, втиснулся между ней и Кейреном. Он лег, обняв Таннис за шею, уткнувшись носом в волосы, и пробормотал:
- Мам, я тебя люблю…
- И я тебя.
- И папу?
- Куда без папы…
Кейрен фыркнул и ребенка подгреб к себе, прижал к животу, велев:
- Спи.
Спал. Крепко спал и во сне порой ногой дергал, точно убегал от кого-то. Ну или догонял… Кейрен утверждал, что сын идет по следу. Как бы там ни было, но одеяло к утру сбивалось, падало на пол, и ребенок мерз, пытался согреться, забираясь под простынь, а порой и под подушку.
Он боялся холода и еще красных крабов, которые порой оставались после прилива. Он собирал перламутровые раковины, и еще кривые деревяшки, камушки, всякую всячину, утверждая, что всячина эта просто-таки жизненно необходима. И в комнате его стояла сто одна коробка…
Таннис давно отчаялась навести в них порядок.
Он секретничал с Кейреном и по субботам пробирался на кухню, зная, что субботы без ажурных блинчиков не бывает…
…он учился ездить верхом.
И утверждал, что уже взрослый.
Он просто был. Как был и Кейрен.
…его привычка разбрасывать рубашки и неспособность проснуться поутру. Черный кофе. Шоколад. Близкий берег и линия прибоя.
- Я ненадолго, - он говорит это каждый раз, и Таннис отвечает:
- Возвращайся, пожалуйста.
…его работа и сыскное агентство, лучшее на побережье.
…отлучки и бессонница, потому что в ожидании оживают глупые страхи. И часы отсчитывают время от встречи до встречи. Он ведь действительно ненадолго… и вернется… и войдет на цыпочках, сняв ботинки. Скажет:
- Здравствуй.
И поцелует в нос. Протянет цветок в горшке, или фигурку из стекла… безделушку, которых в доме полно, но Таннис знает каждую. И потянувшись навстречу ответит шепотом:
- Я по тебе соскучилась…
А он засмеется…
И лежа, в полусне, Таннис слушала шепот моря, дыхание мужа… улыбалась. А утром, когда солнце пробралось в дом, она дотянулась до Кейреновой макушки.
- Что? - спросил он, не открывая глаз.
- Ничего. Просто я тебя люблю…
- Ага. Я тоже… себя люблю…
За что и получил подушкой.
- Ах так… - подушка тут же полетела в Таннис…
- Как дети, - буркнул ребенок, натягивая простынь по самые уши. По утрам ему хотелось спать. Ну или шоколада…
- Мама, а у меня будет чешуя?
- Будет.
- А у меня?
- И у тебя будет.
- И хвост?
- И хвост, - согласилась Кэри.
- Дурак, - сказал старшенький, - конечно, если будет чешуя, то и хвост.
- Сам дурак, - младшенький потянул веревку на себя. - А как у тебя, или как у папы?
Старшенький веревку отдавать не собирался. Он уперся босыми пятками в пол и, кряхтя, постанывая от натуги, тянул ее и братца, который упал на живот и ноги расставил…
- Я как у папы хочу, - старшенький утомился тащить и бросил веревку, а может, просто потерял к игре интерес.
- А я - как у дяди Одена!
