— Значит, так, Сергей Лисицын, — сказал я, вставая. — Первомайская, дом восемь. До десяти утра и после шести вечера. Нужен будет совет — приходи.
Лиля, как и ожидалось, сидела неподвижно, уткнувшись в книжку. Даже издали было видно, что это совершенно не «Мумми-тролль», ну просто ничего общего. Но и не Барбара Картленд, которую я узнавал с любого расстояния по карманному формату и красно-желто-зеленому оформлению обложки. Книжка, которую держала в руках Лиля, была обычного формата, очень толстая. Подойдя ближе, я прочитал название «Украденные сны» и разглядел рисунок, на котором была изображена стройная блондинка с сигаретой в руках. Очередное любовное чтиво.
— Что читаешь? — спросил я, усаживаясь рядом и забирая у нее из рук книгу. — Опять какие-то страсти? Откуда деньги на такую книжку?
— У меня еще со вчера осталось, я не все потратила, — ответила Лиля, пряча глаза.
Значит, ни вчера, ни позавчера, ни три дня назад она не покупала мороженое, деньги на которое исправно просила дважды в день. Ах, хитрюга! Уходила, зажав в маленьком кулачке пятитысячную бумажку, а через пятнадцать минут возвращалась и говорила, что было вкусно. Куда же она их прятала? Наверное, в книжки, с которыми не расставалась ни на минуту, даже когда ходила «за мороженым». «Я посижу на лавочке, почитаю и съем мороженое, — говорила она мне. — А то пока я его сюда донесу, оно растает». В этом был резон, и мне, старому сыщику, и в голову не могло прийти, что меня легко и изящно дурит собственная восьмилетняя дочь.
Я осмотрел толстую голубую книгу и заметил сзади написанную шариковой ручкой цену «15.000». В конце концов, три порции мороженого, которые можно было купить за 15 тысяч рублей, приносили удовольствия ровно на тридцать минут, а пятисотстраничную любовную историю девочка будет смаковать по меньшей мере дня три. Стоит того. Надо только проверить, нет ли там какой-нибудь порнухи.
Я открыл страницу с рекламной аннотацией и страшно удивился.
— Лиля, но это же детектив! Это не любовный роман.
— Я знаю, папа, — виновато ответила она. — Мне стало интересно.
— Тебе еще рано читать детективы, — авторитетно заявил я. — Ты ничего здесь не поймешь.
— Неправда, я прочитала уже двадцать страниц и все поняла. Можешь проверить. Хочешь, расскажу, про что там написано?
— Не хочу, — буркнул я. — Мне на работе детективов хватает. Пойдем обедать.
Когда к шести часам Рита на пляже не появилась, я понял, что ее что-то задержало и ждать дольше смысла нет.
— Собирайся, котенок, — сказал я Лиле, натягивая джинсы и складывая в большую сумку наши пожитки.
— А мама? — спросила она, поднимая голову от толстых «Украденных снов». Ее большие темно-серые глаза смотрели обиженно и недоумевающе.
— Лилечка, ты же слышала, что мама рассказывала утром. У них в гостинице произошло убийство, и теперь там работает милиция. Может быть, маму попросили никуда не отлучаться.
— Ее что, подозревают?
Так. Ребенок в первый раз в жизни взял в руки детектив, и вот вам, пожалуйста.
— Нет, солнышко, но мама хорошо знала ту тетеньку, которую убили, и ее, наверное, просят рассказать о ней поподробнее.
Лиля молча кивнула и стала одеваться. По-видимому, мое объяснение ее вполне удовлетворило.
По дороге к дому на Первомайской улице мы зашли в магазин купить что-нибудь на ужин. Наши хозяева разрешали пользоваться кухней, что означало, что можно брать две тарелки, две вилки, нож, кастрюлю или сковородку, включать газ на плите и открывать водопроводный кран. Хранить же купленные продукты было негде, потому что холодильник, как это часто бывает в семьях, где принято сдавать комнаты и углы, стоял в хозяйской горнице. О том, чтобы заходить туда, и помыслить было нельзя. Поэтому продукты, которые нужно хранить в холоде, мы покупали в микроскопических дозах, то есть ровно столько, сколько можно было немедленно съесть.
— Что возьмем? — демократично спросил я Лилю. — Сосиски куриные, копченые или голландские?
— Копченые, — не раздумывая откликнулась она, с вожделением впиваясь глазами в витрину с разнообразными колбасами.
— А на гарнир? Сварим картошку или макароны? Или хочешь, купим пакет гречки, она быстро варится.
— Все равно, пап, что хочешь.
