В доме было тихо, как в чумном квартале. Молодые князья попрятались по комнатам, прислуга не казала носа. Старая княгиня высунулась было из своих покоев, но увидев, что ведут всего лишь слугу, тут же спряталась обратно.
Поручик проводил Мору в кабинет с пюпитром, и с елейной улыбочкой встал за его спиной. Всё здесь было перевернуто – и пресловутый пюпитр, и стулья, а пол покрывали осколки и листы бумаги. Старый князь мерил шагами комнату, попирая разрушенное, словно демон Абаддон, с жутким свистом ударяя себя хлыстом по голенищам сапог – ибо посуду и мебель он уже побил, и больше портить в комнате стало нечего.
– Вот преступник, ваша светлость, – сладко проблеял поручик.
– Блестяще, – князь повернулся к вошедшим и уставился на Мору совсем безумным взглядом, – спасибо, Булгаков. Оставь мне преступника и выйди. И закрой за собой дверь.
– Но ваша светлость… Я хотел бы присутствовать! – взмолился поручик.
«Ещё не хватало!.. – подумал Мора. – Если старый филин вздумает драться, я выскочу в окошко и буду таков…»
Открытое окно манило. Да и Матрёна до утра в городе…
– Выйди, Булгаков, – повторил старик и стеком указал поручику путь. – Я не хочу бить слугу в присутствии посторонних. Это унизит и меня и его. Закрой дверь с той стороны.
Поручик вышел – неохотно, с обиженным лицом. Прикрыл дверь – и слышно было, как с шорохом прильнуло к двери чуткое ухо.
Князь подошёл к окну, выглянул зачем-то и повернулся к Море. Лицо его, только что искажённое гневом, мгновенно разгладилось, безумие схлынуло из глаз, как не бывало – неистовый Абаддон превратился в разумного Самаэля.
– В чём моя вина? – спросил Мора, готовый отбрёхиваться до конца.
– Плюнь и разотри. Это спектакль, – отвечал старик по-французски. – Ты понимаешь меня? Сможешь отвечать?
На благородном языке франков князь говорил с тем же великим успехом, что и по-русски – с карканьем, шипением и чудовищным немецким акцентом.
«И с чего люди врали, что он француз?» – подумал Мора.
– Французский – язык моей матери, конечно, я знаю, – отвечал цыган, и напомнил: – Но и поручик ведь знает его. Он читал французскую книгу.
– Ходил с нею, но не читал, – ядовито усмехнулся князь и ударил хлыстом по гобеленовой спинке дивана. – Изволь орать, я же тебя ударил.
Мора издал поистине кошачий вопль и для верности пнул ногой банкетку.
И спросил вполголоса:
– Вашей светлости снова нужен почтовый голубь?
– Угадал, – хлыст ещё раз прошёлся по дивану. – Мне уже мерещатся призраки…
Он тоже не узнал ни коня, ни всадника. Чудная вещь – гуттаперчевый нос!
Мора крякнул пожалобней после очередного удара и спросил:
– Условия те же, что и зимой? – и посулил вкрадчиво: – А ведь за розовую бусину я мог бы привезти вам и целого графа, как у нас говорят, в натуре…
Князь поднял брови и уставился на Мору.
– Как так можно? Он же под арестом, как я!
Искуситель Мора подошёл ближе, нарочно уронив стул, и нежно прошептал:
– Он не как вы. Один, без семьи, охраняют его кое-как… Помрёт старый граф, а выедет из Соликамска под покровом ночи мещанин Попов или Сидоров. Документы разные сделать можно…
– Тебе-то зачем?
Старик пронзительно взглянул на Мору, и тот понял, что чрезмерное рвение выдало его интерес.
– Может, я в ученики к нему мечтаю попроситься? – выпалил Мора и, вспомнив о поручике, истошно завопил, а затем продолжил страстным шёпотом: – За такие знания стоит и ноги мыть, и воду пить. Мон Вуазен, Тофана – все мертвы, никто во всей Европе более секрета того не помнит…
Хлыст вновь обрушился на спинку многострадального дивана.
– Ты с именами-то потише, наш цербер может их и знать, – напомнил старик. – Пока что просто отвези письмо и посмотри, что там и как.
– Сам не смогу – поручик глаз с меня не сводит, как бы не выследил, мерзавец. Гонец мой поедет, он всё разведает и мне передаст, он парень толковый, – поразмыслив, пообещал Мора, хоть и не терпелось самому ехать, но так уж выходило безопаснее. – А то ваш цербер всё мечтает под кнут меня подвести. Я дам вам знать, ваша светлость, как гонец приедет…
Мора вскочил на подоконник, сиганул в сад и был таков.
Князь театрально разразился тирадой многоступенчатых немецких ругательств, вовсе неподобающих пожилому почтенному человеку, и на пороге возник цербер – кудрявый, ощеренный, как злой пудель.
– Сбежал? Я прикажу его схватить!
– Брось, Булгаков, я уже отвёл душу. Пусть побегает, подлец, – умиротворённо отвечал старый князь. – Давай вернёмся опять к Оловяшниковым, в карты сыграем. Ты давно не выигрывал – садись с нами третьим, и обещаю, что звезда удачи загорится и для тебя.
Поручик не решился спросить, не получал ли его светлость прежде, на заре карьеры, по лбу канделябром?
Была уже ночь, когда Мора явился на порог Матрёниного номера – как говорится, а-ля натюрель, почти без краски, в одежде псаря, только снял всё-таки с носа уродливую повязку. И персонал «Святого Петра» был не то чтобы очень против такого визита. Матрёна открыла дверь сама, смерила взглядом:
– Всё равно хорош, негодяй. Что, решился? Едешь?
