Ничто не могло остановить Анисью. Она верила, она знала, что должна стоять насмерть, как солдат, которому отступать некуда. Она бежала по затору, нарочно забрав вправо, вверх по течению, то и дело оглядываясь, здесь ли Демид? Вот перед самым ее носом с каким-то звериным шипом, треском выскочила осклизлая, бескорая тонкая ель, брызнув холодными каплями в лицо. Она отскочила в сторону, упала, зашибла колено. А бревна громоздились, шурша перед ее глазами, выпираемые чудовищной силой закупоренной реки. Перескочив на толстую сосну, балансируя, мелко перебирая ногами, она оглянулась. Демид барахтался в воде. К нему навстречу по затору бежал рабочий с багром в резиновых сапогах с длинными голенищами. Ее испугало выражение его лица, освещенного солнцем. Но тут, прямо на нее, в упор, лезло круглое бревно. Сзади что-то трещало, шипело, терлось, слева – бурлила вода, справа – неслись новые лесины, разбивающие затор. Она почувствовала, что кровь разом отлила от лица, по спине побежали мурашки. С ужасом она ощутила, как ее больно ударило в плечо и оттолкнуло от лесины: круглое бревно легло рядом. Она опять кинулась ползком по этому бревну, растерянно оглянувшись влево и вправо. Надо было прыгнуть. Если она перепрыгнет через этот рукав кипящей воды, то спасется. Там устойчивый затор. И она прыгнула, ловко вцепившись руками за что-то круглое и мокрое. Впереди был берег, совсем рядом…
– Ну, Головня! Что б вас черти забрали!.. Ну, окаянные! И ты, Демид! Со смертью играли!.. Ежели бы я не подоспел с багром, приплюснуло бы тебя меж бревнами. Счастливый ты, истинный бог! – говорил черноголовый плосколицый рабочий с багром в руках. Тут же подбежали еще трое сплавщиков.
– Ну, Анисья! Ну, оглашенная! Куда неслась-то?… Что у тебя горит? Надо переждать было, паря… Тут черт-те что! Завсегда такой затор. Поднапрет, а потом как почнет корежить, только держись.
– Ничего, ничего! – сказал Демид, выжимая портянки. – Значит, нам еще долго жить!
На лице у Анисьи не было ни кровинки.
IV
К ограде Головешихиной усадьбы подошла старушка в рваном мокром пальто и суконной шали, с клюшкой в руке. За ее спиною болтался мешок, без слов говорящий о ее профессии.
Старушонка, чавкая разбухшими чирками, вошла в ограду, где ее встретил здоровущий черный кобель.
– Цыц, падаль! – крикнула она, ловко сунув в пасть собаки клюшку так, что кобель с воем отскочил от нее.
Головешиха вышла на стук в сенную дверь, глянула на старушонку, брезгливо сдвинув пухлые губы, сказала:
– Иди, иди, голубушка! Не подаю.
Пытливые глаза старушонки зыркнули за спину Головешихи, пощупали там тьму и встретились с настороженным взглядом хозяйки.
– Иди, иди, бабушка, – спроваживала Головешиха старушку, намереваясь захлопнуть дверь перед ее носом.
– Христос с тобой, какая ты пужливая, – сказала старушка, настырно просовывая клюшку в сени. – Я, может, не к тебе, а к вербовщику. На стройки коммунизма… У тебя, говорят, проживает.
– О господи! Она… пришла завербоваться! – И Головешиха, подбоченясь, расхохоталась, поблескивая оскалом здоровых зубов. – Умора! Твой вербовщик, бабушка, на кладбище! Ха-ха-ха!
– Не лопни, красавица. От смеха морщины полезут по лицу, – предостерегла старушонка и, сразу посерьезнев, приблизив к Головешихе лицо, проговорила вполголоса: – Крести козыри.
«Крести козыри» – это был условный пароль самого «капитана». Один-единственный человек мог послать к Головешихе доверенного с таким паролем. Господи боже мой, наконец-то! Как она ждала этой минуты!
Сколько раз, бывая в Красноярске, она бродила по улицам, вглядываясь в лица прохожих, надеясь случайно встретиться с «капитаном». Она почему-то не верила, что «капитан» мог погибнуть. Он же такой опытный, настырный, ловкий. Нет, он не погиб. В газетах все чаще писали про холодную войну, про атомную бомбу, а «капитан» молчал. Почему он молчал? Гавря! Милый Гавря!
И вот встреча со старушонкой! К ней явились долгожданные «крести козыри»!
– Как ты сказала, бабушка?
Секунду приглядывались друг к другу.
– Крести козыри. Ответь свое.
Рука Головешихи, ослабнув, сползла по косяку двери.
– На крестовую даму кинь, – тихо ответила.
– Есть кто в доме?
– Никого.
– Дочь дома?
– Она сейчас в тайге.
– А вербовщик-то где?
– Уехал.
– Насовсем?
– А что ему тут делать? И без него все мужики, которые попроворнее, ушли на прииск, на рудник и в леспромхоз.
– Хи-хи-хи, – сморщилась старушонка. – В колхозе-то, наверное, мало мужиков осталось?
И, не дожидаясь ответа:
– Одна, значит. Чайной, слышала, заведуешь? Ну я пройду в избу. Закрой сени на задвижку. И никого не впускай. Баньку бы истопить. Прогреться бы с дороги.
– Истоплю, бабушка, – и голос-то у Головешихи переменился. Лился, как масляный ручеек. Куда девались заносчивые нотки.
– Ишь ты! А гнать хотела.
Старушонка переступила порог степенно, с достоинством. По тому, как важно она поворачивалась, какими движениями сбросила с плеч рваную хламиду и сняла через голову такое же рваное платье, под которым была надета теплая вязаная кофта, видно было, что старуха из бывалых.
